Ван Лун никогда в жизни не просил ни у кого милостыни, и мысль, что на юге придется просить у чужих людей, была ему очень не по вкусу.
– А нужно просить милостыню? – спросил он.
– Да, конечно, – ответил человек с верблюжьей губой, – но уже после того, как ты наешься. У этих южан так много риса, что каждое утро можно ходить в общественную кухню и за медную монету наедаться вволю белой рисовой кашей. Тогда тебе и просить будет нетрудно, и ты сможешь купить капусты, чесноку и творогу из сои.
Ван Лун отодвинулся немного от других, повернулся к стене и, потихоньку ощупывая рукой пояс, пересчитал оставшиеся медяки. Того, что осталось, должно хватить на шесть циновок и на порцию риса для каждого из них, и сверх того останется три медяка. Он подумал удовлетворенно, что с этими деньгами они могут начать новую жизнь. Но мысль о том, что нужно протягивать чашку и просить у прохожих, продолжала мучить его. Это хорошо старику или детям, и даже женщине, но у него есть руки.
– Разве для мужчины не найдется работы? – спросил он вдруг, повернувшись к собеседнику.
– Ну да, как же, работа! – ответил тот, презрительно сплюнув на пол. – Можешь возить богачей в желтой рикше, если тебе нравится на бегу обливаться кровавым потом от жары и покрываться ледяной коркой, дожидаясь пассажиров. Нет уж, по мне, лучше просить милостыню! – Он выругался длинно и со вкусом.
И Ван Луну не захотелось расспрашивать его дальше. Но все-таки было хорошо, что он узнал все это от человека с верблюжьей губой, потому что к тому времени, когда огненная повозка довезла их до самого конца и их выгнали из вагона, у Ван Луна был уже готов план. Он посадил старика и детей у стены стоявшего там длинного серого дома и велел жене смотреть за ними, а сам пошел покупать циновки, спрашивая то у одного, то у другого, как пройти на рынок. Сначала он плохо понимал, что ему говорят, потому что речь южан звучала резко и отрывисто, а иногда они не понимали его вопросов и уходили, не дослушав, и он научился разбираться в людях и обращался к прохожим с добродушными лицами, потому что у южан горячий нрав и они легко выходят из терпения. Наконец на окраине города он нашел лавку, где продавались циновки, и выложил свои медяки на прилавок с видом человека, который знает цену товару, и унес с собой сверток циновок. Когда он вернулся к тому месту, где оставил семью, то увидел, что они стоят, дожидаясь его. Мальчики радостно закричали, и видно было, что они всего боятся в этом чужом мире. Только старик смотрел на все с любопытством и удовольствием и шепотом сказал Ван Луну:
– Смотри, какие они все толстые, эти южане, и какая у них белая и жирная кожа! Должно быть, они едят свинину каждый день.
Но никто из прохожих не смотрел на Ван Луна и его семью.
Люди сновали взад и вперед по мощенным булыжником улицам города, деловитые и озабоченные, и не смотрели по сторонам на нищих. Время от времени с топотом проходил мимо караван ослов, осторожно ступавших по камням маленькими копытами; ослы были нагружены корзинами с кирпичом для построек и большими мешками зерна, перекинутыми через их мерно покачивающиеся спины. За каждым караваном на осле ехал погонщик с длинным бичом и со страшным шумом хлопал им по воздуху и громко кричал. Проезжая мимо Ван Луна, каждый из погонщиков окидывал его презрительно-гордым взглядом, и ни у одного вельможи, пожалуй, не было более горделивого вида, чем у погонщиков в грубой рабочей одежде, проезжавших мимо маленькой кучки людей, стоявших в изумлении на краю дороги. У Ван Луна и его семьи был такой странный вид, что погонщикам доставляло особое удовольствие щелкнуть бичом, проезжая как раз мимо них, и от резкого звука, похожего на выстрел, они подпрыгивали в испуге, а погонщики хохотали.
Ван Лун рассердился, когда это случилось два или три раза, и пошел посмотреть, где можно поставить шалаш. Позади них к стене уже прилепились другие шалаши, но что было за стеной, никто не знал, и узнать об этом не было никакой возможности. Она растянулась на большое пространство – длинная, серая и очень высокая, и к ее основанию прилепились маленькие шалаши из циновок, словно блохи к собачьей спине. Ван Лун посмотрел на шалаши и начал прилаживать свои циновки, но они были жесткие и неудобные, сплетенные из расщепленного тростника, и он уже приходил в отчаяние, когда О Лан неожиданно сказала:
– Это я умею делать. Я это помню с детства.
И, положив девочку на землю, она взялась за циновки, растянула их и сделала шалаш с круглой крышей и стенами, доходящими до земли, достаточно высокий, чтобы взрослый человек мог сидеть под ним, не задевая крыши. А на края циновок она положила валявшиеся кругом кирпичи и послала мальчиков набрать еще кирпичей. Когда шалаш был готов, они влезли внутрь и одной циновкой, которую оставила О Лан, покрыли пол и сели на нее, чувствуя себя под кровом.