Вал Лун и не думал жаловаться, потому что до сих пор ему не приходилось видеть такие монеты, и он не знал, на сколько медяков ее можно разменять. Он пошел в рисовую лавку рядом, где меняли деньги, и меняла дал ему за монету двадцать шесть медяков. И Ван Лун подивился легкости, с какой деньги достаются на Юге. Другой рикша, стоявший рядом, смотрел, как он считал, и заметил Ван Луну:
– Только двадцать шесть медяков! Куда ты возил этого старикашку?
И когда Ван Лун сказал ему, он воскликнул:
– Ну и скряга! Заплатил половину цены. А сколько ты запросил с него?
– Я не торговался – ответил Ван Лун. – Он сказал мне: «Поедем!» – и я повез.
Рикша посмотрел на Ван Луна с сожалением.
– Вот поглядите на деревенщину с длинной косой и со всем прочим! – обратился он к окружающим. – Ему говорят: «Вези!» – и он везет и не спрашивает, дурак этакий: «Сколько дадите за провоз?» Знай, простофиля, что только белых иностранцев можно возить, не торгуясь. Характер у них, что твоя негашеная известь, но уж если они скажут: «Вези!» – ты можешь везти без опасений, потому что они ослы и не знают ничему цены, и серебро течет у них из кармана, словно вода.
И все, кто слушал его, засмеялись. Ван Лун промолчал. В самом деле, он чувствовал себя очень неуверенным и невежественным в этой толпе горожан, и, не сказав ни слова в ответ, он повез свою колясочку дальше.
«А все-таки на эти деньги мои дети завтра будут сыты», – упрямо сказал он себе и тут же вспомнил, что вечером ему придется уплатить за прокат рикши и что денег и вправду на это не хватит. До полудня он свез еще одного пассажира, и с этим он торговался и договорился о цене. А после обеда его наняли еще двое. Но вечером, когда он сосчитал деньги, у него оказался только один медяк сверх цены за прокат рикши, и он в большом огорчении вернулся в шалаш, говоря себе, что за целый день работы, более трудной, чем работа в поле, он заработал только одну медную монету. Тут на него нахлынули воспоминания о земле. Он не вспомнил о ней ни разу за этот день, но теперь подумал, что она где-то там, правда, далеко, но все же она принадлежит ему, ждет его возвращения. Эта мысль успокоила его, и он вернулся в шалаш умиротворенным. Там он узнал, что О Лан за целый день подали сорок грошей, а из двух мальчиков старший набрал восемь монет, а младший тринадцать; всего этого вместе хватит на рис завтра утром. Только когда у младшего мальчика взяли деньги, чтобы спрятать с остальными, он горько заплакал, требуя свои деньги обратно, и проспал всю ночь, зажав их в руке; так и не могли отнять их у него, пока он сам не отдал их за свою порцию риса. А старик совсем ничего не принес. Весь день он покорно сидел на краю дороги, но не просил милостыни. Он засыпал, и просыпался, и смотрел на прохожих, и, когда уставал смотреть, засыпал снова. Но так как он был старший в роду, его нельзя было упрекнуть. Когда он увидел, что руки пусты, он сказал только:
– Я пахал землю, и сеял, и собирал жатву, и моя чашка с рисом была полна. А кроме того, я породил сына и сыновей моего сына.
И, как ребенок, он верил, что его накормят, потому что у него есть сын и внуки.
Глава XII
Когда Ван Лун утолил первые острые муки голода и понял, что его дети сыты, что каждое утро будет рисовая каша, что его заработка и того, что подавали О Лан, хватит, чтобы заплатить за еду, он перестал чувствовать необычность новой жизни и начал вглядываться в жизнь города, на окраине которого он жил. Бегая каждый день по улицам с утра и до вечера, он начал узнавать город, и ему приходилось видеть все его закоулки. Он узнал, что утром его пассажиры, если это женщины, едут на рынок, если это мужчины – в школы или конторы. Но какие это были школы, он узнать не мог, запомнил только, что они назывались «Великая школа западной науки» и «Великая школа Китая», потому что он не бывал дальше ворот; а если бы он вошел, он знал хорошо, что кто-нибудь спросил бы его, что он делает здесь – не на своем месте. И что это были за конторы, куда он возил своих пассажиров, он тоже не знал. Ему платили за то, чтобы он вез пассажиров туда, – вот и все, что ему было известно. А вечером, он знал, его пассажиры едут в большие чайные дома и веселые места, туда, где веселятся открыто и где веселье течет рекой, заливая улицы звуками музыки и стуком игральных костей о деревянные столы, и в такие места, где скрытое веселье молчаливо таится за высокими стенами. Но Ван Лун не знал ни одного из этих удовольствий, потому что он не переступал ничьего порога, кроме порога собственного шалаша, и путь его всегда оканчивался у ворот. Он жил в богатом городе так же отчужденно, как крыса живет в доме богача, прячась по углам и питаясь выброшенными объедками: настоящая жизнь дома проходит мимо нее. Ван Лун, его жена и дети жили словно чужеземцы в этом южном городе. Правда, у людей, которые ходили по улицам, были такие же черные волосы и глаза, как у Ван Луна, и его семьи, и у всех людей в том краю, где родился Ван Лун; правда, что, слушая речь южан, он ее понимал, хотя и с трудом.