Да, можно было подумать, что в этом городе нет голодных.
И все же каждое утро, как только рассветет, Ван Лун с семьей выходил из шалаша, и, держа чашки и палочки в руках, их маленькая группа присоединялась к длинной процессии людей, которые, дрожа в слишком легкой одежде от сырого речного тумана, выходили из своих шалашей и, согнувшись от резкого утреннего ветра, шагали к общественной кухне, где на один медяк можно было купить чашку жидкой рисовой каши. И сколько ни бегал Ван Лун со своей рикшей, и сколько ни просила О Лан, все же они не могли заработать столько, чтобы варить каждый день рис у себя в шалаше. Если бывали лишние деньги сверх уплаченных за порцию риса в общественной кухне, то они покупали капусту. Но и капуста обходилась дорого, потому что мальчикам приходилось бегать в поисках топлива, чтобы О Лан могла сварить ее на двух кирпичах, заменявших ей печку. И топливо это им приходилось таскать горстями у крестьян, привозивших на городской рынок возы с тростником и травой. Иногда детей ловили на месте преступления и больно колотили, и однажды вечером старший мальчик, который был застенчивей младшего и стыдился того, что делал, вернулся домой с подбитым глазом, распухшим и закрывшимся от удара тяжелой руки крестьянина. Зато младший мальчик стал очень ловок и воровал по мелочам гораздо бойчее, чем просил милостыню. О Лан не придавала этому значения. Если мальчики не умеют просить без смеха и игры, пусть их воруют и будут сыты. Но Ван Лун, хотя ему нечего было возразить жене, был возмущен воровством сыновей и не бранил старшего за нерасторопность. Жизнь под сенью большой стены не нравилась Ван Луну. Его ждала земля.
Однажды вечером он вернулся поздно. К ужину в тушеной капусте был большой кусок свинины, – они ели мясо в первый раз с тех пор, как убили своего быка, и Ван Лун удивленно раскрыл глаза.
– Сегодня, должно быть, вам подавали иностранцы, – заметил он.
О Лан, по обыкновению, промолчала. Тогда младший сын, по молодости лет не научившийся еще уму-разуму и гордый своей ловкостью, сказал:
– Это я достал, это мое мясо. Когда мясник отрезал его от большого куска на прилавке и отвернулся, я проскочил под рукой у старухи покупательницы, схватил кусок, и побежал в переулок, и спрятал его в пустое ведро у задних ворот до прихода старшего брата.
– Я это мясо есть не стану! – сердито закричал Ван Лун. – Мы можем есть купленное или выпрошенное мясо, но не ворованное! Мы нищие, может быть, но не воры!
И он двумя пальцами достал мясо из горшка и выбросил его, не обращая внимания на рев младшего сына.