О Лан сказала:
– Ему годом больше, чем говорит хозяин.
Но Ван Лун ничего не ответил, потому что этот вол полюбился ему за то, что хорошо пахал землю, и за гладкую желтую шерсть, и за большие темные глаза. Этот вол будет пахать его поля и убирать с них урожай, и, привязанный к жернову, он будет молоть ему зерно. И он подошел к крестьянину и сказал:
– Я дам тебе достаточно денег, чтобы купить другого вола, и даже больше, но этот вол должен стать моим.
Крестьянин долго торговался и спорил, уходил и вновь возвращался, и наконец уступил вола за двойную цену против того, что стоил вол в этих местах. Но золота было не жаль Ван Луну, когда он смотрел на вола. Он отсчитал деньги в руку крестьянина и следил, как он отпрягает животное, и увел вола, продев ему в ноздри веревку, и сердце его горело от радости обладания.
Когда они дошли до дома, то увидели, что дверь сорвана с петель, и солома с крыши исчезла, и внутри нет ни граблей, ни мотыг, которые были оставлены ими. Только голые балки да глиняные стены были на месте; и даже стены были размыты запоздалыми снежными бурями и дождями ранней весны. Но все это очень мало значило для Ван Луна: он удивился только вначале. Он пошел в город и купил хороший новый плуг из твердого дерева, и двое граблей, и две мотыги, и циновок, чтобы покрыть крышу до новой соломы.
И вечером он стоял на пороге своего дома и смотрел вдаль на поля, свои поля, освободившиеся от зимних покровов и оттаявшие после холодов, готовые для посева. Весна была в полном разгаре, и в неглубоком пруду сонно квакали лягушки. Ласковый вечерний ветер тихо покачивал бамбуки, росшие около дома, и в сумерках смутно виднелись деревья, окаймлявшие ближнее поле. Это были персиковые деревья, осыпанные нежно-розовыми почками, и ивы, на которых показались клейкие зеленые листья. И с умиротворенной, ждущей посева земли поднимался легкий туман, серебристый, как лунный свет, и льнул к стволам деревьев.
Сначала – и довольно долго – Ван Луну казалось, что он не хочет видеть людей, хочет быть один на один со своей землей. Он не зашел ни в один дом, а когда к нему приходили соседи, те, которые перенесли зимнюю голодовку, он встречал их неприветливо.
– Кто из вас сорвал мою дверь, и кто из вас унес мою мотыгу и мои грабли, и кто из вас сжег мою крышу в печи? – кричал он на них.
И все отрицательно качали головами, не чувствуя за собой вины, и один из них сказал:
– Это твой дядя.
А другой сказал:
– Как можно говорить, что тот или другой из нас украл что-нибудь, когда по всей земле голод и война и рыщут бандиты и разбойники? Голод всякого заставит воровать.
Потом Чин, его сосед, прибрел из своего дома повидаться с Ван Луном и сказал:
– Всю зиму в твоем доме жила банда грабителей и рыскала по деревне и городу, совершая грабежи. Говорят, что твой дядя знает о них больше, чем полагается честному человеку. Но кто в наши дни может сказать, где правда? У меня не хватило бы духу обвинять кого бы то ни было.
От этого человека осталась только тень: так плотно обтягивала кожа его кости и так поседели и поредели его волосы, хотя ему еще не было сорока пяти лет. Ван Лун долго смотрел на него и потом сказал с жалостью:
– Тебе приходилось хуже, чем нам. Чем же ты питался?
Сосед вздохнул в ответ:
– Чего мне только не пришлось есть! Как собаки, мы ели падаль и уличные отбросы, когда просили милостыню в городе. И однажды, перед тем как умереть, моя жена сварила суп из какого-то мяса, и я не посмел спросить, что это такое; только я знаю, что у нее не хватило бы духу убить кого-нибудь, и, должно быть, она это нашла. Потом она умерла, так как у нее было меньше сил, чем у меня, и она не вынесла такой жизни. А после ее смерти я отдал дочь прохожему солдату, потому что ей тоже грозила голодная смерть.
Он замолчал, а потом добавил:
– Если бы у меня было зерно, я засеял бы поле, но зерна у меня нет.
– Иди сюда! – повелительно крикнул Ван Лун и потащил его за руку в дом. И велел ему подставить рваную полу, и в нее Ван Лун насыпал семян из запаса, привезенного им с юга.
Он дал ему пшеницы, и риса, и капустных семян и сказал:
– Завтра я приду и вспашу твое поле на моем добром воле.
И вдруг Чин заплакал, и Ван Лун утер глаза и закричал, словно рассердясь:
– Ты думаешь, я забыл, как ты дал мне целую горсть бобов?
Но Чин не мог ничего ответить и только плакал и ушел в слезах.
Ван Луна очень радовало, что дяди больше не было в деревне и никто не знал, где он находится. Некоторые говорили, что он в городе, а другие, что он уехал куда-то далеко вместе с женой и сыном. В его доме в деревне не оставалось никого.