И снова они замолчали, в восхищении созерцая драгоценные камни. После долгой паузы Ван Лун глубоко вздохнул и сказал решительно:
– Такое сокровище нельзя держать при себе. Его нужно продать, а деньгам найти надежное помещение, например вложить их в землю, потому что все другое ненадежно. Если кто-нибудь узнает об этом, нас завтра же убьют, а драгоценности грабитель унесет с собой. На них надо купить землю сегодня же, иначе я не засну спокойно.
Говоря так, он снова завернул драгоценности в тряпку и крепко-накрепко обвязал их веревкой. Но, распахнув халат, чтобы спрятать их на груди, он случайно увидел лицо жены. Она сидела, поджав ноги, на краю кровати, и ее неподвижное, никогда ничего не выражавшее лицо было взволновано смутной тоской, губы ее раскрылись, и вся она подалась вперед.
– Ну, в чем дело? – спросил он удивленно.
– Ты их все продашь? – спросила она хриплым шепотом.
– А почему бы и нет? – ответил он в изумлении. – Зачем мы будем держать драгоценности в нашей мазанке?
– Я хотела бы оставить два камня себе, – сказала она так беспомощно, словно ни на что не надеялась, и его это тронуло, как просьба ребенка, которому хочется игрушек или конфет.
– Да что ты! – воскликнул он в изумлении.
– Если бы мне можно было оставить хоть два из них, – продолжала она покорно, – только два самых маленьких, хотя бы две маленькие белые жемчужины.
– Жемчужины, – повторил он в удивлении.
– Я бы их берегла, я не стала бы их носить, – сказала она, – только берегла бы. – И она опустила глаза и начала теребить вылезшую из одеяла ниточку и терпеливо ждала, словно не надеясь, что ей ответят.
И тогда Ван Лун, сам не понимая как, заглянул на мгновение в сердце этой тупой и преданной ему женщины, которая работала всю жизнь, не получая за это никакой награды, и видела в большом доме, как другие женщины носят драгоценности, которые ей ни разу не удалось даже взять в руку.
– Иногда я могла бы подержать их в руке, – добавила она, словно про себя.
Его тронуло что-то, непонятное ему самому, и он вынул драгоценности из-за пазухи, развернул их и молча передал ей. И она начала перебирать сверкающие камни. Ее жесткие, загорелые руки осторожно и медленно переворачивали их, пока она не нашла две белые гладкие жемчужины, взяла их и, завернув остальное в тряпку, отдала сверток Ван Луну. Потом она взяла жемчужины, оторвала уголок халата, завернула их, спрятала между грудями и успокоилась.
Ван Лун следил за ней в изумлении, плохо понимая, зачем она это делает.
И в другие дни он останавливался и подолгу смотрел на нее и говорил себе: «Вот моя жена, и, должно быть, у нее на груди все еще спрятаны эти две жемчужины». Но он никогда не видел, чтобы она вынимала их или смотрела на них, и они никогда не говорили о них. Что касается других драгоценностей, то он долго раздумывал и наконец решил пойти в дом Хванов и справиться, нет ли там еще продажной земли.
И вот он пошел к большому дому, но у ворот не стоял уже привратник, покручивая длинные волосы на бородавке и презрительно разглядывая тех, кто не мог без его разрешения войти в дом Хванов. Большие ворота были заперты, и Ван Лун долго колотил в них кулаками: никто не вышел к нему. Люди, проходившие по улице, оборачивались и кричали:
– Эй ты! Можешь стучать и стучать без конца! Если старый господин не спит, он, может быть, выйдет к тебе, и если поблизости есть какая-нибудь собака или рабыня, она, может быть, откроет тебе, если ей вздумается.
Наконец он услышал медленные шаги, приближающиеся к порогу, медленные и неровные, которые то замедлялись, то ускорялись, и потом он услышал, как медленно отодвигается железный засов, которым запирались ворота; ворота заскрипели, и надтреснутый голос прошептал:
– Кто это?
Тогда Ван Лун ответил громко:
– Это я, Ван Лун!
Голос ответил ворчливо:
– А кто этот чертов Ван Лун?
И по тому, как он выругался, Ван Лун догадался, что это сам старый господин, потому что он бранился, как человек, привыкший повелевать слугами и рабами. Ван Лун отвечал поэтому более смиренно, чем прежде.
– Господин и владыка, я пришел по небольшому делу с управляющим, который служит твоей милости.
Тогда старый господин ответил, не открывая шире той щели, к которой он приложил губы: