– Где мотыга и где плуг? Где семена для посева пшеницы? Поди сюда, Чин, мой друг! Поди позови батраков, я выхожу на пашню.
Глава XXII
Как раньше он излечился от сердечной тоски, когда вернулся из южного города, и утихло в нем озлобление, которое он пережил, так и теперь Ван Лун излечился от любовной тоски темной землей своих полей, почувствовал влажную почву под ногами и вдохнул запах, поднимающийся от земли, которую он вспахивал под пшеницу. Своих батраков он разослал по пашням, и они усердно проработали весь день, вспахивая поле за полем. Ван Лун впереди всех шел за быками, и щелкал над ними бичом, и видел, как переворачиваются глубокие пласты земли. Потом он позвал Чина и передал ему вожжи, а сам взял мотыгу и начал разбивать комья земли, превращая их в рыхлую массу, мягкую, как черный сахар, и темную от впитавшейся в нее влаги. Он делал это только ради удовольствия, а не по необходимости, и когда он устал, он лег на землю и заснул. И целебная сила земли вошла в его тело, и он излечился от своей тоски.
Когда наступил вечер, и солнце село, пылая, и ни одно облако не отуманило закат, он большими шагами вошел в свой дом с ноющим от работы телом, усталый и торжествующий, и отдернул занавесь над входом во внутренний двор, где прохаживалась Лотос в своих шелковых одеждах. Она закричала, увидев, что его платье запачкано землей, и вздрогнула, когда он подошел ближе. Но он засмеялся и схватил ее маленькие гибкие ручки в свои запачканные руки, опять засмеялся и сказал:
– Теперь ты видишь, что твой господин только крестьянин, а ты жена крестьянина!
И она закричала строптиво:
– Будь, чем хочешь, а я не хочу быть женой крестьянина!
И он снова засмеялся и спокойно вышел из ее комнаты.
За ужином он ел свой рис, не умываясь, весь в земле, и неохотно вымылся только перед сном. И, моясь, он снова засмеялся, потому что теперь он мыл свое тело не для женщины, и смеялся тому, что он свободен.
Ван Лун чувствовал себя так, словно уезжал куда-то надолго и вернулся, и вдруг оказалось множество дел, которые нужно было сделать. Земля требовала, чтобы ее вспахали и засеяли, и день за днем он трудился над ней, и бледность его кожи после целого лета любви сменилась темно-коричневым загаром под лучами солнца; руки его, с которых сошли мозоли во время любовного безделья, снова загрубели там, где на них нажимала мотыга и где рукоятки плуга оставляли свои следы.
Возвращаясь домой в полдень и вечером, он с удовольствием ел то, что готовила ему О Лан, – добрый рис, и капусту, и соевый творог, и пшеничный хлеб с чесноком. Когда Лотос зажимала при его появлении носик рукой и кричала, что от него воняет, он смеялся и не обращал внимания на крик, и шумно дышал на нее, и она должна была терпеть, потому что он был ее господин и мог делать то, что ему нравилось. И теперь, снова полный здоровья и свободный от любовной тоски, он мог приходить к ней и оставлять ее, когда захочет, и заниматься другими делами.
Так эти две женщины заняли свои места в его доме: Лотос – место игрушки и забавы, теша его красотой и миниатюрностью и радуя его как женщина; О Лан – место помощницы в работе и матери, которая родила ему сыновей, хозяйничала в доме и кормила его, и отца, и детей. И Ван Лун гордился тем, что люди в деревне с завистью говорили о женщине на его внутреннем дворе, как говорят о редкой жемчужине или дорогой игрушке, от которой нет пользы, но она признак того, что человеку уже не нужно заботиться только о еде и об одежде, и он может тратить деньги на удовольствия, если захочет.
И на первом месте среди тех крестьян, которые дивились его богатству, был дядя; дядя в эти дни походил на собаку, виляющую хвостом и ждущую подачки. Он говорил:
– Мой племянник для своего удовольствия завел себе такую женщину, каких мы, простые люди, в жизни не видывали. – И прибавлял: – Сам я не видел ее, но моя жена говорила мне.
Жители деревни поэтому начинали все больше и больше уважать Ван Луна и уже не говорили с ним, как с равным себе, но как с одним из тех, кто жил в большом доме, и ходили к нему занимать деньги под проценты, и советовались о женитьбе сыновей и замужестве дочерей, и если двое спорили о границе между своими полями, то Ван Луна просили уладить спор, и решению его подчинялись, каково бы оно ни было.
И если прежде Ван Лун был занят только своей любовью, то теперь он пресытился ею и занимался многими делами. Дожди выпали вовремя, и пшеница взошла, всходы поднялись. Дело шло к зиме, и Ван Лун повез урожай на рынок, потому что он хранил зерно, пока не поднимутся цены. На этот раз он взял с собой старшего сына.