– Ну, спи тогда одна! И пусть мне перережут горло, если я с тобой лягу!
Он бросился вон из комнаты и крупными шагами вошел в среднюю комнату своего дома, составил два стула и улегся на них. Но он не мог спать, и встал, и вышел за ворота, и начал шагать по бамбуковой роще у стены дома. Он почувствовал прохладный ночной ветер на разгоряченном теле, и в его дуновении была прохлада наступающей осени.
И тогда он вспомнил, что Лотос знала о том, что его сын хочет уехать. А откуда она могла это знать? И он вспомнил, что за последнее время сын его не говорил об отъезде и был доволен. И Ван Лун сказал с яростью в сердце своем: «Я сам узнаю!»
И он смотрел, как румяная заря встает из тумана над его землей.
Когда наступил рассвет и над краем полей показался золотой ободок солнца, он пошел домой и поел, а потом отправился смотреть за работниками, как обычно делал во время жатвы и посева, и ходил по своим полям. И потом крикнул громко, так, что все в доме могли его слышать:
– Теперь я пойду к участку у городского рва и вернусь не скоро.
И он повернул к городу. Но, отойдя с полдороги и добравшись до маленького храма, он сел у края дороги на поросший травой холмик старой, давно забытой могилы; он рвал траву, скручивал ее в пальцах и размышлял. Лицом к нему стояли маленькие боги, и он заметил, как пристально они смотрят на него, и вспомнил, как он их боялся раньше, а теперь ему было все равно, потому что он разбогател и не нуждался в богах. К нему снова и снова возвращалась мысль: «Идти домой или нет?»
И вдруг он вспомнил прошлую ночь, когда Лотос оттолкнула его, и, сердясь, что столько для нее сделал, он говорил себе: «Я знаю, что в чайном доме она не продержалась бы долго, а в моем доме ее хорошо кормят и одевают».
И, сильно разгневавшись, он встал и зашагал к дому другой дорогой, и потихоньку вошел в дом, и стал у занавеси, висевшей у входа во внутренний двор. И, прислушиваясь, он услышал шепот мужского голоса: это был голос его сына.
Такого гнева, какой проснулся в сердце Ван Луна, ему еще в жизни не приходилось испытывать, хотя с тех пор, как дела его процветали и люди стали называть его богачом, в нем пропала прежняя робость деревенского жителя, он всегда готов был разгневаться из-за мелочей и держал себя надменно даже в городе. Но этот гнев был гневом мужчины против другого, который похитил у него любимую женщину, и когда Ван Лун вспомнил, что этот другой – его собственный сын, сердце его переполнилось отвращением.
Он стиснул зубы и вышел в бамбуковую рощицу, выбрал там гибкий и тонкий бамбук и очистил его от веток, оставив кисть мелких ветвей на верхушке, – тонкий и твердый бамбук, словно струна, очищенный от листьев. Потом он тихонько вошел и разом отдернул занавесь и увидел, что во дворе стоял его сын, сверху вниз смотря на Лотос, которая сидела на скамеечке на краю пруда. И Лотос была одета в персикового цвета шелковый халат, которого он никогда не видел на ней по утрам. Они разговаривали, и женщина легкомысленно смеялась и смотрела на юношу искоса, и отворачивалась в сторону. И они не слышали Ван Луна. Он стоял и пристально смотрел на них, с побелевшим лицом, губы его раздвинулись, обнажив оскал зубов, и руки крепко стиснули бамбуковую палку. И все же они не слышали его и не услышали бы, если бы не вышла Кукушка и не закричала, увидев его.
Тогда Ван Лун выскочил, набросился на сына и начал хлестать его, и хотя юноша был выше ростом, отец был сильнее от работы в поле и от того, что его возмужалое тело было крепче, и он бил сына до тех пор, пока не брызнула кровь. Когда Лотос, визжа, уцепилась за его руку, он стряхнул ее, и так как она продолжала цепляться и визжать, он ударил ее и бил ее, пока она не убежала, и бил сына до тех пор, пока тот не свалился на землю, закрывая лицо руками.
Тогда Ван Лун остановился, и дыхание со свистом вырывалось сквозь сжатые зубы, и пот катился градом по телу, и он весь взмок и ослабел, словно после болезни. Он бросил бамбуковый хлыст и прошептал, задыхаясь:
– Ступай в свою комнату и не смей выходить, пока я с тобой не разделаюсь, а не то я тебя убью!
И юноша поднялся, не говоря ни слова, и вышел. Ван Лун опустился на скамеечку, на которой сидела Лотос, и закрыл глаза, опустил голову на руки, с трудом переводя дух. Никто не подходил к нему, и он долго сидел в одиночестве, пока не успокоился и гнев его не прошел.
Потом он устало поднялся и вошел в комнату, где Лотос лежала на кровати, громко плача. И он подошел к ней и повернул ее лицом к себе, и она, лежа, смотрела на него и плакала, и на лице у нее вздулся багровый рубец от его хлыста.