На этот раз он смотрел на нее не потому, что она была женщина, и не потому, что она стала безобразна и пожелтела и высохла. Он смотрел на нее с каким-то угрызением совести и видел, что она похудела и кожа у нее стала сухая и желтая. Она всегда была смуглой, и лицо у нее было румяное и загорелое, когда она работала в поле. А теперь уже много лет она не выходила в поле, разве только во время жатвы; и даже этого она не делала уже два года, если не больше, потому что он не хотел, чтобы люди говорили: «А твоя жена все еще работает в поле, хотя ты и богат?»
Однако он не задумывался над тем, почему она согласилась наконец оставаться дома и почему она стала двигаться все медленнее и медленнее, и теперь, думая об этом, он вспомнил, что иногда по утрам он слышал, как она стонет, вставая с кровати или нагибаясь к устью печи, и только когда он спрашивал: «Ну, что с тобой?» – она сразу замолкала.
И теперь, смотря на нее и на странную опухоль на ее теле, он мучился угрызениями совести, сам не зная почему, и оправдывался: «Что же, не моя вина, что я не любил ее, как любят наложниц. Никто этого не делает». И добавлял себе в утешение: «Я не бил ее и давал ей серебра, когда она просила».
Но все же он не мог забыть, что сказала ему дочь, и это кололо его, хотя он не знал почему, так как, когда он рассуждал об этом, выходило, что он всегда был хорошим мужем, лучше многих других.
И он не мог освободиться от чувства неловкости перед ней и все смотрел на нее, когда она приносила ему кушанье и двигалась по комнате. И однажды, нагнувшись мести пол, после того как они поели, О Лан тихо застонала, и лицо у нее посерело от внутренней боли, и, все еще согнувшись, она приложила руку к животу. Он спросил резко:
– В чем дело?
Но она отвернулась и ответила кротко:
– Это все та же старая боль у меня внутри.
Он посмотрел на нее пристально и сказал младшей дочери:
– Возьми метлу и подмети, потому что твоя мать больна.
А жене он сказал ласково, как не говорил с ней уже много лет:
– Ступай и ляг в постель, и я велю дочери принести тебе горячей воды. Не вставай.
Она повиновалась ему без возражений и медленно ушла в свою комнату, и ему слышно было, как она с трудом двигалась там, а потом легла и тихонько застонала. Он сидел, прислушиваясь к этим стонам, и наконец не выдержал этого, вскочил и отправился в город расспросить, где лавка врача.
Он нашел лавку, которую ему указал продавец с хлебного рынка, где работал теперь его средний сын, и вошел в нее. Врач сидел, коротая время за чаем. Это был старик с длинной седой бородой и с медными очками на носу, большими, как глаза у совы, и на нем был грязный серый халат с такими длинными рукавами, что они совсем закрывали руки.
Когда Ван Лун рассказал ему, что чувствует его жена, он поджал губы и открыл ящик стола, за которым сидел, достал оттуда что-то завернутое в черное сукно и сказал:
– Я пойду сейчас же.
Когда они подошли к постели О Лан, она лежала в забытьи, пот, словно роса, выступил у нее на верхней губе и на лбу. И старый врач наклонил голову, чтобы рассмотреть его. Он протянул руку, сухую и пожелтевшую, словно у обезьяны, и пощупал пульс, и, довольно долго продержав ее руку в своей, он важно покачал головой, говоря:
– Селезенка увеличена, и печень не в порядке. В матке – камень величиной с человеческую голову, желудок ослаблен. Сердце едва бьется, и в нем, без сомнения, есть черви.
При этих словах сердце Ван Луна замерло, и в страхе он закричал сердито:
– Ну, так дай ей лекарство! Что же ты?
О Лан открыла глаза, услышав его голос, и посмотрела на них, не понимая, в чем дело, усыпленная болью. Тогда старый врач заговорил снова:
– Это тяжелая болезнь. Без ручательства за выздоровление я возьму с тебя десять серебряных монет. Я дам тебе трав с сушеным тигровым сердцем и собачьим зубом, свари все это вместе и дай ей пить отвар. Но если ты хочешь, чтобы я ручался за полное выздоровление, тогда пятьсот серебряных монет.
Когда О Лан услышала слова: «пятьсот серебряных монет», – она сразу очнулась от забытья и сказала слабым голосом:
– Нет, моя жизнь не стоит таких денег. За эту цену можно купить хороший участок земли.
И когда Ван Лун услышал ее слова, все прежние угрызения совести проснулись в нем, и он ответил с горячностью:
– Я не хочу смерти в моем доме и могу заплатить.