Потом, словно боги смягчились на этот раз и хотели приготовить ему мирную старость, сын его дяди, который не мог ужиться в доме, где стало тихо и не было женщин, кроме дородной служанки, жены одного из работников, услышал о войне на Севере и сказал Ван Луну:
– Говорят, что к северу от нас идет война, я хочу воевать. Я пойду на войну, если ты дашь мне серебра на одежду, на постель и чужеземную огненную палку, которую носят на плече.
Сердце Ван Луна подскочило от радости, но он искусно скрыл ее и начал притворно возражать:
– Ты единственный сын моего дяди, и после тебя некому продолжать его род, а мало ли что может случиться, если ты уйдешь на войну?
Но сын его дяди ответил, смеясь:
– Ну, я не дурак и не пойду туда, где моя жизнь будет в опасности. Если начнется сражение, я убегу и не вернусь, пока оно не кончится. Я хочу перемены, хочу попутешествовать и посмотреть чужие края, пока еще не состарился.
Ван Лун охотно дал ему серебра, и, высыпая серебро в руку двоюродного брата, он думал: «Ну, если ему понравится воевать, конец этому проклятию в моем доме, потому что у нас всегда где-нибудь идет война. А может быть, его и убьют, если счастье мне не изменит: ведь иногда на войне убивают».
Он очень развеселился, хотя и скрывал это, стал утешать жену дяди, когда она заплакала, услышав об отъезде сына, подарил ей еще опиума и раскурил ей трубку, говоря:
– Наверное, он дослужится в армии до больших чинов, и всем нам будет почет тогда.
Наконец он зажил спокойно, потому что кроме него в деревенском доме оставались только два дремлющих старика, а в городском доме приближался час рождения внука Ван Луна.
Теперь Ван Лун все дольше и дольше оставался в городском доме, расхаживал по дворам, неустанно размышляя о том, что случилось, и не переставая изумляться тому, что здесь, в этих дворах, где жила когда-то знатная семья Хванов, живет теперь он со своей женой, и с сыновьями, и с их женами, а скоро родится ребенок у его сына и даст начало третьему поколению.
И он так возгордился, что ни один товар не был для него достаточно хорош, и он купил атласа и шелка для своей семьи, потому что нехорошо было видеть слуг в простых бумажных халатах рядом с резными стульями и столами из южного черного дерева. Он купил также хорошей бумажной материи, синей и черной, на халаты для рабынь, чтобы никто из них не ходил в рваной одежде. Так он сделал и был доволен, когда друзья его старшего сына, которыми тот обзавелся в городе, приходили во дворы, и гордился тем, что они все это видят.
И Ван Лун полюбил тонкие блюда, и ему, который прежде довольствовался хорошим пшеничным хлебом с чесноком, теперь нелегко было угодить каким-нибудь кушаньем, когда он спал до позднего дня и не работал сам в поле. Он лакомился зимним бамбуком, икрой креветок, и южной рыбой, и моллюсками из южных морей, и голубиными яйцами, и всем, что придумали богачи для возбуждения ослабевшего аппетита. И его сыновья тоже ели, и Лотос с ними, а Кукушка, видя, что происходит, засмеялась и сказала:
– Что же, это похоже на старое время, когда я жила на этих дворах, только сама я увяла и высохла и не гожусь даже для старого господина.
При этих словах она лукаво посмотрела на Ван Луна и снова засмеялась, а он притворился, что не слышит ее бесстыдных слов, хотя ему польстило сравнение со старым господином.
Так, проводя жизнь в праздности и роскоши, вставал он когда вздумает, и спал, сколько вздумает, и дожидался рождения внука. Однажды утром он услышал, как стонет женщина, и пошел во двор к старшему сыну. Сын встретил его и сказал:
– Час настал. Но Кукушка говорит, что это кончится не скоро, потому что у жены узкий таз и роды будут трудные.
Ван Лун вернулся на свой двор и сел, прислушиваясь к крикам, и в первый раз за много лет он был испуган и нуждался в помощи какого-нибудь бога. Он встал и пошел в лавку, где продавались курения. Купив курительных палочек, он пошел в городской храм, где в золоченой нише восседает богиня милосердия, подозвал священника, дал ему денег и велел зажечь курения перед богиней.
– Хоть и не годится мне как мужчине делать это, – сказал он священнику, – но у меня рождается первый внук, и роды очень тяжелы для его матери: она горожанка, и таз у нее слишком узкий; а мать моего сына умерла, и в доме нет женщины, чтобы зажечь курения.
Потом, наблюдая, как священник ставит палочки перед богиней в полную пепла курильницу, он вдруг подумал со страхом: «А что, если это не внук, а девочка?» И промолвил торопливо:
– Если родится внук, я заплачу за новый красный халат для богини, но ничего не дам, если родится девочка!