Ван Лун прошел в ту комнату, где положили Чина, и громко спросил окружающих:
– Как это случилось?
Комната была полна работников, которые столпились вокруг Чина, и они отвечали смущенно и торопливо:
– Он сам хотел молотить, мы ему говорили… Там был новый работник… Он не так держал цеп, и Чин хотел показать ему… Тяжелая работа для старика…
Тогда Ван Лун крикнул грозно:
– Приведите этого работника!
Они вытолкнули его вперед. Он, дрожа, стоял перед Ван Луном, и голые его колени стукались друг о друга. Это был высокого роста, румяный, нескладный парень, передние зубы сильно выдавались у него над нижней губой, и глаза были сонные и круглые, словно бычьи. Но Ван Лун не пожалел его. Он ударил работника по щекам, вырвал зонтик у рабыни и начал колотить им по голове работника. И никто не смел остановить Ван Луна, чтобы гнев не вошел ему в кровь и не стал бы для него отравой. И деревенщина переносила это покорно, всхлипывая потихоньку и втягивая воздух сквозь зубы.
Тут Чин застонал на постели, куда его положили, и Ван Лун бросил зонтик и закричал:
– Он может умереть, пока я колочу этого олуха!
Он сел рядом с Чином, взял его руку и держал ее: она была легкая, сухая и маленькая, как опавший дубовый лист, и трудно было поверить, что в ней течет кровь. Но лицо Чина, всегда бледное и желтое, теперь потемнело и покрылось пятнами, потому что вся его скудная кровь прилила к голове. Его полуоткрытые глаза были застланы пеленой и не видели, и дыхание стало прерывистое. Ван Лун наклонился к нему и сказал громко на ухо:
– Я здесь. Я куплю тебе гроб почти такой же, как у моего отца.
Но уши Чина были наполнены кровью, и он ничем не показал, что слышит Ван Луна. Он тяжело дышал и умер, не приходя в сознание.
Когда он умер, Ван Лун наклонился над ним и заплакал, как не плакал над собственным отцом. Он заказал самый хороший гроб, нанял священников для похорон и шел за гробом, облачившись в белый траур. Он заставил даже старшего сына носить белые повязки на щиколотках, словно умер близкий родственник, хотя сын жаловался и говорил:
– Он был только старший из слуг, и не годится носить траур по слуге.
Но Ван Лун заставил его носить траур три дня. И если бы это зависело только от Ван Луна, он похоронил бы Чина за стеной, где лежали его отец и О Лан. Но сыновья не хотели этого, жаловались и говорили:
– Неужели нашей матери и деду лежать рядом со слугой? И нам тоже, когда мы умрем?
Тогда Ван Лун похоронил Чина у входа в ограду, потому что не мог спорить с ними и хотел покоя в доме на старости лет. Он утешился тем, что сделал, и сказал:
– Что же, так и следует, потому что он всегда охранял меня от всякого зла.
И он завещал сыновьям похоронить его рядом с Чином, когда он умрет.
Теперь реже, чем когда-либо, Ван Лун ходил осматривать свои земли, потому что без Чина ему было тяжело ходить одному, и он устал от трудов, и кости у него ныли, когда он ходил по неровным полям. И он сдал в аренду почти всю свою землю; а люди брали ее охотно, так как было известно, что это хорошая земля. Но Ван Лун не хотел и слышать о продаже хотя бы пяди земли и только сдавал ее по условленной цене не дольше чем на год. Так он чувствовал, что она вся его и все еще у него в руках. Он приказал одному из работников с женой и детьми жить в деревенском доме и заботиться о двух стариках, нашедших забвение в опиуме. И, поймав пытливый взгляд младшего сына, он сказал:
– Ну, ты можешь перебраться со мной в город, и дурочку я тоже возьму: она будет жить вместе со мной на моем дворе. Теперь, когда Чина не стало, бедной дурочке будет худо: некому ей будет пожаловаться, что ее бьют или плохо кормят. И некому учить тебя всему, что касается земли, теперь, когда Чина не стало.
И Ван Лун взял младшего сына и дурочку с собой и после того редко оставался подолгу в деревенском доме.
Глава XXX
Теперь Ван Луну казалось, что ему нечего больше желать в жизни: можно было сидеть на солнце рядом с дурочкой, курить трубку и наслаждаться покоем, так как землю его обрабатывают и деньги идут ему в руки без всякой заботы.
Так это и могло бы быть, если бы не его старший сын, который не довольствовался тем, что все идет благополучно, а хотел большего. Он пришел к отцу и сказал:
– Нам нужны для этого дома разные вещи, и не следует думать, что мы можем считаться знатной семьей только потому, что живем на этих дворах. До свадьбы моего брата осталось только шесть месяцев, а у нас недостает стульев, чтобы усадить гостей, недостает чашек, недостает столов, всего недостает в этом доме. А кроме того, позор, что гостям придется проходить через большие ворота и через всю эту толпу простонародья, от которой только шум и дурной запах. А когда брат женится и у нас с ним будут дети, то нам самим понадобятся передние дворы.