Когда Митрофане прослышал, что дамба должна быть возведена возле его двора, он потерял покой. В тот же вечер он зазвал к себе ужинать Исидоре Сиордия. Исидоре он знал с малолетства — ведь Митрофане служил во взводе его отца Татачия. Когда меньшевистская гвардия под напором Одиннадцатой армии в панике ретировалась из Сухуми, раненый Митрофане на полном скаку упал с лошади, и, не выходи его один сердобольный абхазец, не ковылять бы ему на этом свете.
За ужином, когда Исидоре уже вдоволь набрался ткемалевого самогона, Митрофане перешел к делу.
— Ты ведь знаешь, Исидоре, дорогуша, землицы у меня, бедолаги, кот наплакал.
— Не у тебя одного, у всех теперь дворы с гулькин нос... Раньше надо было своим умом думать — в колхоз пора тебе вступать, — пробурчал Исидоре. — По моему разумению, тебе и так большой приусадебный участок дали.
— Потому и дали, что и я дал, — со значением подмигнул Митрофане, поворачивая на огне вертел со свиным шашлыком.
— Как это понимать? — прикинулся простачком Исидоре.
— А так... известно: рука руку моет.
— Ну и хват же ты, братец!
— Что поделаешь, испокон веку так ведется, — сказал Митрофане, до краев наполнив самогоном стакан Исидоре.
— Ты что-то издалека подъезжаешь, братец. Выкладывай, что там у тебя на уме.
— И то правда, дорогуша ты мой, можно и покороче, — взял в руки стакан Митрофане. — За здоровье твоей семьи...
— Ты мне зубы не заговаривай, — Исидоре не поднял свой стакан. — Говори, чего тебе от меня надо.
— Ладно. Ты ведь знаешь, Исидоре, что эта ваша чертова дамба со дня на день ко двору моему пожалует.
— Еще бы не знать. Мы ведь по-стахановски сейчас работаем, — самодовольно проговорил Исидоре и закрутил жиденькие усы.
— На мою погибель вы по-стахановски работаете, да? И кто это говорит? Сынок Татачия Сиордия? Да ведь мы с твоим отцом душа в душу жили, точно братья! А ты меня без ножа режешь. Меня, друга своего отца?
— Короче!
— Так вот, эта ваша чертова дамба под самым носом моим строится.
— Больше негде, никуда не денешься.
— Так, значит, душа из меня вон, да?
— При чем же тут твоя душа?
— Как это при чем? Если ты мою плантацию от солнца заслонишь, что тогда со мной станется, а?
— А я тут при чем?
— Этой плантацией душа моя в теле держится, — погладил седую бороду Митрофане и вновь схватился за стакан. — Вечная память твоему отцу!
— И отца моего ты здесь не поминай! — взвился Сиордия. — Он мне, считай, крылья под корень подрезал. Кабы не он, высоко взлетел бы Исидоре Сиордия, так и знай.
— Да что ты говоришь-то? Отец твой народным гвардейцем был, свою родину от врагов защищал...
— Знаем, знаем, какие вы были народные...
— Не хочешь пить, так не пей, а я вот выпью за твоего отца, — Митрофане лихо опрокинул стакан в щербатый рот. — По-твоему, если он супротив большевиков сражался, значит, не народный, да? Если мы против Одиннадцатой армии боролись, выходит, мы и не народные, так? Коммунисты тебя этому научили, да?
— Что учить, я и сам коммунист!
— Уф, не самогон, а чистый огонь, прямо в кровь идет. Ты ведь слышал о хоргульском ткемали, не так ли? Погляди, — и Митрофане плеснул остатки самогона в огонь. Яркая вспышка осветила комнату. — Спирт, да и только.
— Я спирт не пью, — сказал Исидоре.
— За твоего отца я не то что спирт — яду выпью и не поморщусь. Значит, тебе испортило жизнь то, что ты сын народного гвардейца? Тьфу, креста на них воистину нет! — сплюнул в сердцах Митрофане.
— Ты меня крестом не стращай. Коммунист я, понял? Ни бога, ни черта я не признаю.
Митрофане ловко срезал шашлык с вертела.
— Будь по-твоему. Хватит об этом, — вновь наполнил стакан Митрофане. — Так вот, отодвинь эту чертову дамбу подальше от моего двора!
— То есть как это отодвинь? — изумился Исидоре. — На что же тогда проект?
— Ведь все в твоих руках, Исидоре.
— То-то и оно, что в моих, — самодовольно подбоченился Исидоре. — На то я и Сиордия.
— А я о чем говорю? Большой ты человек, Исидоре, — подпустил лести Митрофане.
— Ну и что из того, что большой? — притворился непонимающим Исидоре.
— На то ты и большой человек, чтобы подсобить маленькому!
— Как так?
— А вот так, отодвинь дамбу метров на пятьдесят к реке поближе, вот и весь сказ.
— Как же ее отодвинуть? — тупо повторил Исидоре.
— Опрокинь стаканчик, Исидоре, и поймешь тогда, — побледнел от злости Митрофане. — Видно, без выпивки тут не разобраться.
— Я тебе не пьянь какая-нибудь, и без того кумекаю.