Ломджария вновь оседлал своего «конька» и, так и не успев позавтракать, пустился в путь.
Патара Поти он объехал стороной. Селение это находилось далеко от Чаладидского участка и его массивов. Ходить отсюда на работу пешком было невозможно. А автобусов и грузовых машин не хватало даже в городе.
Первым на пути Лонгиноза было селение Сакоркио. В селениях Потийского района все по слуху узнавали лонгинозова «конька». Но никогда еще мотоцикл Лонгиноза не несся с такой скоростью.
Все селение высыпало на улицу. Из двора во двор, из дома в дом, из огорода в огород поползла тревожная весть; неспроста, мол, Лонгиноз как полоумный ворвался в селение, что-то неладное, видать, стряслось.
Вразнобой забрехали собаки.
Пыль, поднятая мотоциклом, густым облаком стлалась над дорогой, повисла над дворами, занавесила все селение. Не видно было ни Лонгиноза, ни его мотоцикла, и лишь по треску и хлопанью можно было догадаться, куда он держит путь.
Ни к кому не заезжая, Лонгиноз направился в сельсовет. Кроме председателя Чуты Коркия и секретаря там никого не было. Впрочем, они-то и нужны были Лонгинозу. В самом деле, не заезжать же ему к каждому жителю, на это и целой недели не хватит.
Лонгиноз кратко изложил цель своего приезда.
— Ну что ты скажешь, Чута, сдадут нам комнаты? — нетерпеливо спросил он председателя.
— Для такого дела не то что комнаты, оды никто не пожалеет, — не раздумывая, ответил Чута. — Мы с Аннетой сегодня же обойдем всех. Считай, что шестьдесят комнат ты уже имеешь. Человек сто тридцать — сто пятьдесят мы наверняка жильем обеспечим, идет?
— Ну и отлично! — воскликнул Лонгиноз, подмигнув секретарю сельсовета Аннете. К женщинам он был явно неравнодушен. Стоило ему увидеть перед собой юбку, как он тут же пускался во все тяжкие.
Да, Аннета была женщина что надо. Крепкая, статная, не одному мужику кружила она голову. Но сама на них даже не глядела, и, хотя ей было уже сорок лет, ни разу ее сердце не екнуло под жадными, ищущими взглядами вздыхателей.
Обескураженный холодностью Аннеты, но воодушевленный успехом своего столь удачно начавшегося предприятия, Лонгиноз одним духом долетел до Сагвамичао, оттуда в Сагвичио, а там и в Набаду, и в Кулеви, и в Корати. Одним словом, везде и повсюду победно пронесся его мотоцикл.
Он снял столько комнат, что их хватило бы рабочим и служащим не только Ланчхутского участка, но и всего строительства.
«Да кто бы отказал мне по такому случаю», — с удовлетворением думал Лонгиноз. Но теперь на него навалились другие заботы: «На чем перевезти столько народу? И барахло — его там видимо-невидимо? А ведь еще надо каждого по селениям да по домам развезти, устроить. И потом еще и продуктами всю эту ораву обеспечить?»
Но подобные мысли недолго тревожили Лонгиноза. По натуре он был оптимистом, и для него не существовало безвыходных положений. Умение — половина дела. Он всегда придерживался этой поговорки. Чего-чего, а умения у него хватало. В натуре Лонгиноза было нечто ребячье, искреннее, что присуще лишь детям, но иных сопровождает всю жизнь. Эта самая ребячливость и придавала ему энергию жизнелюбия и неутомимости.
В двенадцать лет остался Лонгиноз сиротой — отец его погиб на войне с турками. Детей в семье было мал мала меньше, и Лонгиноз неожиданно оказался главой семьи. Но школу он не бросил. Учился и работал. Еще не отвыкнув от карандаша и книг, руки его крепко срослись с мотыгой и лопатой.
После окончания школы Лонгиноз пошел работать на строительство ЗаГЭСа. Потом он строил РионГЭС. Позже прокладывал Закавказскую черноморскую железную дорогу, сначала от Сенаки до Ингури, а затем уже от Ингури до Келасури. Пробивал тоннели, строил мосты.
На «Колхидстрой» он пришел прорабом. Направили его на Ланчхутский участок, чему Лонгиноз был искренне рад — ведь он родом из тех мест. Массив его всегда был в числе передовых и неизменно считался лучшим на участке. Успехи Лонгиноза не остались незамеченными — на него обратили внимание в управлении.
В ту пору на строительстве во всем ощущалась нехватка. В продуктовых ларьках и магазинах хоть шаром покати, столовки снабжались из рук вон плохо: мясных блюд не бывало неделями, все больше жидкие постные супы, лобио, пшенная каша, ржавая селедка и черствый хлеб. Тем и перебивались. Да и жилье было не ахти какое — летом в бараках не продохнуть, а зимой холодина невообразимый. Не хватало бань, да и со светом было неважно. Частенько лампы оставались без керосина. Люди в темноте ложились, в темноте и вставали.