— Не отказывайтесь, будьте другом, вас ведь женщины просят, — нарушил молчание Теофиле Таргамадзе.
«Будьте другом!» Это он мне, наверное. Это я должен быть его другом? И это меня зовут к столу?» — удивленно думал Гудуйя, переводя взгляд с одного лица на другое.
— Просим, — повторил Теофиле Таргамадзе.
Не дожидаясь ответа Гудуйи, Серова взяла у него из рук кувшины.
— Ну, а вы нас молоком попотчуйте, ладно, дедушка? — ободряюще улыбнулась она. — А почему у вас молоко в разных кувшинах?!
— Это буйволиное молоко, а это козье.
Гудуйя не сводил глаз с Серовой. Так тепло с ним не говорила еще ни одна женщина на белом свете. И ни у кого на свете не было такого прекрасного голоса.
— Так это козье? — обрадовалась Серова. — А я так люблю козье молоко. У моей бабушки тоже была коза. Я на ее молоке и вымахала такая. Только надоит, бывало, а я тут как тут. Прямо парное пила. Ух и вкусно! Мужчинам мы этого молока не дадим, правда, Наташа? — быстро говорила Серова, чтобы Гудуйя не успел отказаться от приглашения.
— Пейте на здоровье, — сказал Гудуйя и покорно последовал за ней. Подойдя поближе, он поставил на землю второй кувшин и быстро направился к хижине. Спустя мгновение он вернулся, неся в руках табаки и квела. — Ставьте еду на табаки, а на квела садитесь, — он смотрел на гостей уже без прежнего недоверия.
Все принялись собирать с травы консервы, колбасу, хлеб, алюминиевые тарелки и кружки и ставить все это на низенький столик.
— Я впервые вижу такой столик, — сказала Наталья Юрьева. — Как вы, такой громадный мужчина, помещаетесь за таким низеньким столиком?
— Это мингрельский стол, — пояснил Юрьевой Теофил Таргамадзе. — Мингрельцы на этом столе раскатывают мамалыгу и кладут еду. У такой мамалыги совершенно особый вкус. Так что табаки — и стол, и тарелка одновременно.
Гудуйя удивился, что табаки требует разъяснений. Квелу поставили по одну сторону табаки. Все гости на ней не уместились. Гудуйя вновь пошел к хижине и вернулся с бревном. Его положили по другую сторону табаки вместо квелы.
— И таких низких скамеек я никогда не видела, — рассмеялась Юрьева, устраиваясь на квеле и с трудом сгибая усталые ноги. — А тебе доводилось сидеть на таких, Галя?
— Столько здесь живу, но и я вижу все это впервые. — И она с трудом примостилась на квеле рядом с Юрьевой, но тут же встала. — Нет, Наташа, я сяду рядом с дедушкой. Дедушка, давайте сядем на бревно, а?
— Я сыт, — ответил Гудуйя.
— Поешьте немножко с нами, ну пожалуйста, — взяла Серова старика под руку и усадила рядом с собой на бревне. Она быстро сделала бутерброд и насильно вложила в руку Гудуйе. — Угощайтесь, дедушка.
— А как вас звать? — спросила Юрьева.
— Я знаю, вас Гудуйей зовут, — сказала Серова. — Я и фамилию вашу знаю, Эсванджия ваша фамилия, ведь так?
— Так, так. Но кому нужны мои имя и фамилия?
— Не надо так говорить, дедушка.
— Вы здесь один живете? — спросила Юрьева.
Серова знаками показала, что не надо спрашивать, но та не заметила.
— Один, совершенно один.
— Один в такой глуши?!
— Одному лучше, — глухо ответил Гудуйя.
Все с сочувствием думали об этом лесном человеке, но не спрашивали, почему он живет один. Они понимали, что какая-то неизбывная печаль грызет душу этого человека, и старались не глядеть на него, чтобы он ненароком не увидел в их глазах жалость и сочувствие. И все же какое горе могло погнать человека в лес, оторвать от людей и всего мира?
Они были голодны, но ели нехотя. Гудуйя все еще держал в руке свой бутерброд, хотел положить его на стол, но передумал, решив, что женщина обидится. Так сидел он молча и мялся, чувствуя, что все едят через силу. Он понимал, что причиной этого был он сам. Наконец положил бутерброд на стол, встал и, разлив по кружкам козье молоко, поставил их перед Серовой и Юрьевой.
— Какое вкусное! — едва пригубив молоко, восторженно воскликнула Серова. — Оно еще теплое, представляете, и пахнет сеном, совсем как в детстве... — Она хотела нарушить неловкое молчание, воцарившееся за столом, и вызвать на разговор вновь замкнувшегося Гудуйю. Все тело у нее болело, говорить ей было трудно, но она старалась казаться веселой и беззаботной. — Ну, скажи, что я права, Наташа, ведь правда же сеном пахнет?
— Молоко от одной козы, потому так и пахнет, — улыбнулся Гудуйя.
Он впервые улыбнулся за весь вечер, и лицо его сделалось совсем детским. Серова обрадованно смотрела на него.
— Как это только вашу козу волки не задрали? — спросила Юрьева.
— Ее собака стережет.