Ни на одном из массивов Ланчхутского участка не оползали берега каналов, хотя почва там была не менее болотистой, чем в Корати, Квалони или Чаладиди.
Так почему оползни не давали покоя строителям главного канала? Брегвадзе решил лично обследовать всю трассу главного канала. Уже несколько раз он вдоль и поперек исходил все участки главного канала. Сиордия повсюду сопровождал его. Вместе с ними ходил и Гудуйя Эсванджия. Они досконально обследовали стены канала, внимательно осмотрели и местность, по которой канал предстояло вести дальше. Поисковую работу здесь проводила партия Серовой. Каких только оползней не насмотрелся на своем веку Васо Брегвадзе! И всегда их основной причиной были подпочвенные воды.
«Да, трасса изучена из рук вон плохо, — думал Васо. — Но почему хотя бы Андро Гангия не обратил на это никакого внимания? Нельзя было этого не увидеть, нельзя. Непонятно, в чем тут дело».
Когда Андро Гангия пришел работать в управление, трасса главного канала давно уже была утверждена.
Исидоре то и дело заглядывал в глаза Брегвадзе. Он прекрасно понимал, что волнует инженера, и удивлялся, почему тот ни о чем не спрашивает его, Исидоре. Ведь Сиордия пришел на строительство намного раньше Васо. Сначала Исидоре работал на Квалонском массиве Чаладидского участка. Он отлично помнил все этапы разработки технико-экономического проекта. Да что помнил, он сам принимал непосредственное участие в его разработке. Васо Брегвадзе хоть и знал об этом, но никогда ни о чем не спрашивал. У Исидоре аж скулы сводило от нетерпения и злости. Наконец он не выдержал и, поколебавшись, вкрадчиво сказал:
— А я знаю, о чем вы думаете, товарищ Васо.
— О чем же? — быстро спросил Васо, раздраженный его тоном.
Гудуйя Эсванджия прислушался. И ему не понравился тон Исидоре. Он сумрачно уставился на него.
— Тяжело говорить, но и молчать я не имею права, — проговорил Сиордия.
— Так говори же! — тоном приказа потребовал Васо, предчувствуя недоброе.
— Вы думаете, куда это глядели гидрологи, составляющие проект?
— Н-н-ну, и куда же они глядели, по-твоему? — заикаясь от волнения, выдавил из себя Васо.
— Тяжело говорить, товарищ Васо, — вновь повторил Исидоре, вытирая холодный пот. Он чертовски робел перед Брегвадзе, тем более сейчас, когда встречался с его взглядом, полным невысказанной угрозы. — Очень тяжело говорить, товарищ инженер.
— Почему же тяжело, если ты собираешься говорить правду?
— Тяжело потому, что составители проекта умышленно пренебрегли влиянием подпочвенных вод, — едва слышно промямлил Сиордия.
Брегвадзе по-прежнему грозно смотрел на него. Предчувствие чего-то недоброго еще больше усилилось.
Перетрухнувший Сиордия решил было не продолжать, но отступать было уже поздно. Все равно Брегвадзе заставил бы его говорить.
— Так кто же все-таки пренебрег этим? И притом со злым умыслом?!
— Враг, товарищ инженер.
Брегвадзе с трудом сглотнул обильную слюну. Слово застряло в горле, и он с нескрываемым презрением в упор смотрел на Исидоре.
— Почему вы на меня так смотрите, товарищ инженер? — от страха у Исидоре волосы встали дыбом.
— Кто?
— Враг народа, — визгливым, тонким голоском пропищал вконец перетрухнувший Исидоре, — Андро Гангия.
— Что? — взревел Брегвадзе. Слова Сиордия как обухом по голове поразили его. Руки его невольно сжались в кулаки. Еще мгновение, и он обрушил бы их на гнусную физиономию Сиордия, но брезгливость удержала его. — Исидоре, — с ненавистью глухо проговорил он, — Исидоре, ты неплохой работник, но мерзавец каких поискать... — Больше говорить он был не в силах. Дрожь била его крупное тело. Он уже не смотрел на Исидоре. Голова пошла кругом, и, чтобы не упасть, он крепко ухватился за плечо Гудуйи.
— Достаточно вам и того, что я хороший работник... А мерзавец я или нет — мое личное дело.
— Дудки, сучий ты потрох! — зловеще гаркнул Гудуйя и так посмотрел на Исидоре, что у того душа в пятки ушла от страха.
Васо Брегвадзе был единственным человеком, который по-человечески относился к Сиордия. И вот теперь Исидоре понял, что потерял и этого человека. Исидоре не привык раскаиваться. Убей он своего сына, и то вряд ли посетило бы его раскаяние. Но с сегодняшнего дня он оставался один-одинешенек, потому его захлестнула жалость к себе.