Никогда еще не задыхался так Важа, никогда еще так градом не лил с него пот. И виноваты тут были не столько гнилой воздух и духота, сколько весть о смерти Андро. С самого утра, с того самого момента, как Галина принесла эту весть в кабинет начальника управления, мучительная, гнетущая печаль не покидала Важу.
Серова догадывалась о состоянии мужа. Несколько раз она безуспешно пыталась заговорить с ним, отвлечь его от тяжелых раздумий и в конце концов отказалась от этой затеи. Да и сама она чувствовала себя не лучше.
Машина то и дело подпрыгивала на ухабах. Серову мотало из стороны в сторону, то подбрасывая кверху, то швыряя к мужу или к дверце. Она давно привыкла к такой тряске, к такой дороге и старалась лишь покрепче ухватиться за поручни, чтобы не толкать Важу, ведущего машину.
За поворотом тянулись бараки, в которых размещались сваны, работающие на строительстве канала. Здесь жили и строители моста через Риони, и корчевщики леса.
— Сваны поют, — сказала Серова Важе и украдкой улыбнулась, чтобы Важа ненароком не заметил ее улыбки. — Наверное, они уже знают о результатах совещания. И когда только успели?!
— Только закончилось совещание, сваны тотчас же ушли, — ответил Важа. — Они поспешили порадовать своих доброй вестью.
— Теперь уж сваны никуда не уйдут.
— Сваны никуда бы и не ушли.
— Почему ты так думаешь?
— Они слишком хорошо знают цену труду. Ни за что они не бросили бы начатое дело.
На стене барака висел фонарь, призрачно освещавший сидевших на лестнице сванов.
— Важа, остановись, пожалуйста, на минутку. Давай послушаем песню.
Важа остановил машину и облокотился на руль. Он совершенно не был настроен слушать песни.
— Сколько печали в этой песне и сколько любви к жизни. И какие у них голоса, словно бы горы поют, — сказала Галина. — Как называется эта песня, Важа?
— Не знаю.
— Я думала, что все грузинские песни нежностью и лиричностью похожи на мингрельские. А в этой песне удивительно много нежности, но и поразительной мощи тоже.
Важа не слушал песню. Ему было не до песен. Серова пыталась своим разговором отвлечь его от грустных мыслей. Важа догадался об этом, но отрешиться от гнетущей печали он был не в силах.
Кончилась песня.
Важа включил мотор. Машина тронулась, сопровождаемая оглушительным кваканьем лягушек, комариным писком и жужжанием мошки.
Бараки остались позади. Началась асфальтированная дорога. Машина шла легко. Во всяком случае, так показалось Галине после ухабов и выбоин.
Строители дороги работали даже ночью. По обе ее стороны возвышались пышущие жаром асфальтовые кучи. Рабочие разравнивали асфальт, а потом трамбовали его катками. В машину ворвался острый горячий асфальтный дух. Галина подняла стекла.
В машине стало еще жарче. Дышать было трудно.
— Важа, представляешь, если бы все болота были уже осушены, леса выкорчеваны и асфальтированные дороги пролегли бы повсюду! Ведь здорово, да?
— Нет, не здорово, — сказал Важа. — Я хочу осушить болота собственноручно. Хочу все сделать сам и так, как хотел это сделать Андро. Все хочу сделать своими руками.
— Какая же я глупая! Ведь и я того же хочу. Своими руками, сама. Ты это здорово сказал, Важа.
— Ты, я вижу, размечталась не на шутку.
— Да, размечталась. Без мечты жизнь неинтересна.
— Вот это верно. Без мечты жизнь действительно неинтересна.
— Я помню, кто говорил это.
Машина проскочила Набаду. Селение спало. Впереди показался Патара Поти. Кое-где еще горел свет.
Начальник управления и парторг возвращались в город вместе. Карда ни слова не вымолвил за всю дорогу. О смерти Андро он рассказал Коче лишь в машине.
Оба молчали.
Большое горе иным развязывает языки, у других же начисто отбивает охоту к разговорам.
Карда то и дело возвращался мыслями к словам Андро: «Пока мы не осушим всю Колхиду, смерть меня подождет...» Не стала, видно, ждать безносая. Он чуть не сказал это вслух, но вовремя спохватился. Ему не хотелось, чтобы горе Кочи, молодого еще человека, стало еще острей.