— Как же я их дам, когда ты меня душишь? Спасите, люди!
Но люди с одобрением и любопытством смотрели на эту сцену.
— Пусти, дам я тебе эти чертовы ампулы, отпусти только! — прохрипел Хвингия, хотя Уча держал его за ворот, а не за горло. — Задыхаюсь...
Уча отпустил ворот.
Провизор попытался было еще раз разжалобить присутствующих, но, заметив лишь осуждающие взгляды, тут же достал из-под прилавка коробку, доверху наполненную ампулами, и протянул ее Уче.
— Положи на прилавок.
— Ой, сколько, оказывается, ампул у этого прохиндея... — приложила к щеке руку старушка в черном платке.
— А ты говорил — нету? — с издевкой спросил провизора Уча. — Небось покажи тебе сотню, мигом найдешь, а? Голову, голову подними, посмотри в глаза людям!
Но провизор стоял, опустив очи долу.
— Что, стыдно людям в глаза смотреть, да? А может, страшно? — Уча повернулся к присутствующим. — Что делать будем, люди, милицию позовем или сами с ним рассчитаемся?
— Не надо, сынок, — попросила старушка в черном. — Простим его на первый раз. И пусть слово нам даст, что не станет он больше лекарство прятать.
— Вору на слово поверим, тетушка, так, что ли?
— На первый раз простим ему, родненький, посмотри, на кого он стал похож. Что ни говори — человек он все же.
— Вот как! А скажи-ка, тетушка, станет ли человек от больных лекарство таить? Кто знает, скольких он на тот свет отправил, и хоть бы что! — вступил в разговор пожилой тракторист Павле Кантария.
— Ну коли еще раз он за старое примется, душа из него вон.
— Что скажете? — спросил людей Уча.
— Человек, который от больного лекарство прячет, не может называться человеком, — сказал старик Сардион Хурция, отец рабочего. — Мой сын на краю могилы, а эта гнида ампулы от нас укрывает. Простим его на этот раз, а повторит — пусть не ждет от меня пощады, как свинью прирежу.
— Дай слово, что не повторится это больше, — обратилась к провизору старушка в черном.
— Ты что, оглох? — рассердился тракторист.
Хвингия подавленно молчал.
— Он со страху, видно, язык проглотил, бесстыжий, — вставил слово шофер Герасим Тодуа.
— Ну, говори же! — потряс провизора за плечо Уча.
— Даю слово, не буду я больше, — выдавил из себя Хвингия.
— Эй, кто здесь за ампулами хинина, налетай! — обратился к собравшимся Уча. — Только не все сразу, становитесь в очередь. Ну, отпускай! — коротко приказал он провизору.
Провизор, не поднимая глаз, отпускал ампулы. Спиной он чувствовал жесткий взгляд Учи. Первыми получили ампулы старушка в черном платке и Сардион Хурция.
— Дай тебе бог счастья, сынок, — сказала Уче старушка, пряча ампулы в карман. — Кто его знает, скольких человек мы не досчитались из-за этого негодяя.
— А еще помиловать его просила, как же так, тетушка? — сказал старушке Уча.
— Да, да, родимый, человеку один раз простить надо.
— Сколько раз он тебе отказывал, вспомни? — не унимался Уча.
— Много раз, сыночек, но теперь столько страху он натерпелся — врагу своему не пожелаю. Он никогда больше не посмеет людей за нос водить, помяни мое слово, сыночек.
— Будь эти ампулы у Севериана Гогохия, он бы и поныне был жив, — с сожалением посмотрел на коробку с ампулами желтолицый рябой крестьянин из Квалони.
— Да и у тебя цвет лица от шафрана не отличишь.
— Нет, вы только подумайте, что позволял себе этот безбожник, — не унимался Павле Кантария. — Голову с плеч за такие делишки!
— Ты для кого лекарство берешь, сынок? — спросила Учу старушка в черном.
— Для друга своего, белорус он.
— Для кого, для кого?
— Для друга, он из Белоруссии родом.
— Так ты для чужого человека стараешься, сыночек? — удивилась старушка.
— Это почему же чужой? Друг он мне.
— И все же, так за человека чужого племени стараться... — не досказала старушка. — Видно, сердце у тебя доброе, родной ты мой.
— Тот белорус жизни своей не щадит, чтобы болота наши осушить, — сказал Уча. — Я ему от малярии погибнуть не дам.
— Будь благословенна мать, породившая тебя, сынок. Прав ты, тысячу раз прав: не должен человек человеку чужим быть, а в горе тем более. Откуда он на подмогу к нам пришел, матерь господня! Беги, беги, сыночек, отнеси лекарство тому человеку, дай ему бог здоровья и радости, — напутствовала Учу старушка. Потом обратилась к провизору: — У тебя, случаем, яду не найдется, ирод?
Хвингия по-прежнему стоял понурясь. Лицо его было багровым.
— Что глаз не кажешь? Или стыд замучил?
Уча быстренько расплатился, схватил ампулы, перепрыгнул через барьер и, ни с кем не прощаясь, вышел из аптеки.
— А яд-то тебе зачем, Эпине? — в один голос спросили старушку.