«Еще раз убедились в неиссякаемом богатстве природы нашей Родины».
Туристы из Северной Осетии пишут:
«Мы счастливы были увидеть Ильмены, о которых столько слышали».
Директор Звягинского детского дома Мешковская пытается выразить свои мысли стихами:
Горняки шахты № 21—23 города Копейска — Кормильцева, Цыков, Епифанов и другие — в книгу отзывов записали самое заветное, сердечное:
«От души благодарим родного Ильича за то, что он сберег для нас такую красоту!»
В этих проникновенных словах рядовых рабочих нашло свое выражение огромное чувство признательности трудовых людей к своему вождю, организатору первого в мире государства рабочих и крестьян. Создание Лениным Ильменского заповедника — одно из тех великих дел, которыми была заполнена вся его жизнь и за которые ему будет вечно благодарно человечество.
…Такова она, Миасская долина, один из уголков поднятого к новой жизни богатейшего края.
Мамин-Сибиряк в своих «Путевых заметках» писал об этих местах:
«Фантазия услужливо рисует целый город фабрик и мастерских. Сотни тысяч рабочего населения кормится от благодатных земных недр, дымятся трубы, пыхтят паровики, шумят колеса, и трудовое хорошее довольство развивается кругом. Ведь в такой фантазии, право, нет ничего невозможного, но как она далека от бедной и безлюдной действительности…»
Мы, люди советского поколения, живущие на Урале, с полным правом и с чувством гордости можем сказать, что фантазия Мамина-Сибиряка была более чем скромной. Действительность сегодняшнего дня богаче и ярче, чем о том мечталось певцу Урала…
М. Львов
ЗЛАТОУСТ
Стихотворение
И. Булатов
ГЛАВНЫЙ ВОПРОС
Громыхая на стыках рельс, поезд врезался в горы. Серые, покрытые мхами скалы, казалось, сжимали крепкими объятиями и рельсы и поезд, затерявшийся между ними. Дорога петляла. Временами поезд настолько свертывался, что из первых вагонов видны были хвостовые. Затем, мягко пружиня, вагоны вновь вытягивались в прямую линию и весело катились под уклон.
После чистой и опрятной электрички, где все блестело никелем и свежей краской, вагоны, идущие по ветке, казались какими-то старинными. Свету в вагон пробивалось мало, в закопченной раме уныло дребезжало стекло. Эти контрасты огорчали и в то же время подчеркивали те изменения, которые видны повсюду. Мощные скреперы и бульдозеры возводили насыпь для второй колеи. По бокам устанавливались металлические опоры для электропроводов. Пройдет немного времени, и на ветке появится электричка, такая же комфортабельная, как и на главной трассе.
Когда ущелье осталось позади, Кедров открыл окно. Поезд, резко набирая скорость, мчался над кручей, падающей к зеркалу многоводной реки. День был солнечным, Пассажиры любовались красотами природы: пестрым убранством горных склонов и долин, замысловатыми вензелями реки, которую поезд пересек уже несколько раз.
Что-то знакомое чудилось Кедрову в очертаниях гор. Казалось, еще немного пути — и «проводник объявит: «Иман». А там он пешком, как это делал всегда, отправится на пограничную заставу…
Но нет. Далеко отсюда Уссурийский край. Новая жизнь должна начаться для Кедрова здесь, на Южном Урале. Вспомнились напутственные слова секретаря обкома: «Ты политработник, искушенный в партийной работе товарищ. Надеюсь, трудности не напугают тебя. Не скрою — район тяжелый. До полной победы Советской власти туда, в скиты и монастыри, бежали люди со всех сторон. Отрыжки старого и теперь доставляют немало хлопот. Хозяйство сложное, разностороннее. Чугун, уголь, цветные металлы, мрамор, лес. Многие отрасли промышленности новы. Мало подготовленных кадров. Одним словом — не мед…»
У соседнего окна беседовали.
— Я впервые в этих краях. И знаете, чего-то здесь не хватает, — говорила молодая девушка.
— Известно чего. Простора донского здесь нет, — отвечали ей.
— Скалы какие-то угрюмые, молчаливые. Неужели здесь и люди такие? — не умолкала девушка.
— Ну, нет. Народ у нас крепкий, работящий.
— Работящий, а за людьми к нам поехали?
— Ну, это не грех. Строимся много… — солидно ответил пожилой, бородатый человек.
— Папочка, папа. А сколько лет этой скале?
— Урал — древнейшая горная цепь, сынок. Ему миллионы лет.
— Ого! А она может обрушиться?
— Нет. — Отец говорил и сам с любопытством рассматривал скалы. На отвесных уступах, каким-то чудом держась в поднебесье, гнездились березы, сосны.
— Папочка, как они держатся?
— Видишь ли, горная береза очень устойчивое дерево. Скала питает и держит березу, а та сохраняет ее от разрушения. Главное — опора.
«Да-да, опора!.. Надо находить опору. Каково-то удастся мне на новом месте?» — думал Кедров.
Детский голосок вывел его из состояния задумчивости.
— Дяденька, а почему вам скучно?
Кедров обернулся. Перед ним стояла девочка лет четырех. Пышное, цветное платьице делало ее похожей на лугового мотылька.
— Нет, я не скучаю, мотылек.
— Я не мотылек. Меня зовут Таня.
— Вот и хорошо. Иди ко мне, Танюша.
Через минуту они были друзьями. Сидя на коленях у дяди, Таня сосала конфеты. Вскоре около купе раздалось:
— Таня, Танюша, ты где? Ах, вот ты куда забралась, нескромница. — В купе зашел невысокий, кряжистый человек. Борода его, расчесанная на две половины, красиво обрамляла строгое лицо.
«Из кержаков, должно быть, — подумал Кедров. — С таким немного наговоришь».
— Танюша, иди к маме.
Когда «мотылек» упорхнул, дед достал пачку папирос, протянул Кедрову.
— Угощайтесь!
— Спасибо.
— Вы не в Горнозаводск?
— Угадали.
— На работу или так?
— Так, по одному делу… Понравится — останусь, — ответил Кедров, удивляясь словоохотливости «кержака».
— Понравится наш Горнозаводск!
— Вы так уверены в этом? — улыбнулся Кедров.
— А как же! — горячо сказал бородач и принялся убеждать, что если куда и следует ехать, так только на Урал.
— Осмелюсь сказать, уважаемый товарищ, правильно, когда Южный-то Урал сравнивают с проснувшимся богатырем. Ведь только за последние годы сколько нового появилось. Вот возьмем, к примеру, наш Горнозаводск. Две сотни лет доходит городу. Давно ли его звали просто «заводик»? А теперь заводов-то посчитай сколько? А поселки какие выросли! А люди? Ведь вовсе другие стали.
«Кержак» оказался словоохотливым, рассказывал одну историю за другой.
— Был, значит, в нашем цехе рабочий один, Шарков, по фамилии. Тихий такой человек. Его и в цехе-то не все знали. Разве что в своей смене. Да и те посмеивались: «А, это Шарков-Тихоня!» Так и звали: Тихоня. А он и стоил того. На собрание, бывало, придет, помолчит и уйдет.
Когда началась война, он, вроде, еще молчаливее стал. В армию его не взяли. А тут новые станки пришли в цех. В Америке их закупили.
Поставили Тихоню за такой станок. А на нем надпись: «Гарантия на пять лет».
— Ну, раз такая гарантия, — говорим, — работай, знай, без оглядки…