— Очень интересно. Вид, как у покойного императора, — философствовал Сережка, разглядывая штаны со множеством разноцветных заплаток. — Все хорошо, Мирон Васильевич, но в моем наряде маленький недостаток: хромовые сапоги не идут к этим роскошным заплатам.
— Девчонок бы сюда… Поглядеть, какие мы красивые, — рассмеялся Гринька.
Мирон Васильевич торжественно вручил им лопаты и на краю ямы произнес что-то похожее на речь. Говорил он серьезно, как будто засыпать яму было делом огромной важности:
— Вот эту яму надо засыпать.
— Уже догадались.
— Молодцы, что такие догадливые. Засыпать — дело не хитрое. Но вот что я вам скажу, голуби: есть у меня, ребята, одна такая мыслишка: забрать вас всех на свою печку.
— Ур-р-ра! — оглушительно заорал Трубников. — Качать Панкова!
И в самом деле, все бросились к нему, но Мирон Васильевич замахнулся лопатой и пригрозил:
— Не подходи! Огрею по спине!
— А это здорово было бы — все на одной печке! — мечтательно проговорил Санька. — Молодежная бригада Панкова… Нет, это здорово! Честное комсомольское!.. Но старый погреб и молодежная бригада — тут что-то не вяжется.
Мирон Васильевич подождал, пока ребята успокоятся.
— Подожди, не торопись. Все будет ясно…
И заключительная часть его речи свелась вот к чему:
— До бригады еще далеко… А пока… Пока вот что. Надо засыпать яму, чтобы Степановна не пилила мне шею. И забудьте, что это погреб. Это мартеновская печь и ее надо заправить. А земля — это не просто глина, это заправочный материал. Понятно? Времени у нас с вами в обрез — двадцать минут. Заслонка открыта. Надо печку заправить быстро, чтобы она не успела остыть. Ясно? Подбегать по-одному. Не мешкать и ворон не считать! Брагин, ты первый подручный, Андрей — второй, Сережка — третий, Вохминцев — четвертый. Ясно? Начали!
Панков первым вонзил лопату в глиняный холм, ловко подхватил комок глины и стремительно помчался к яме. Короткий взмах на ходу — и глина летит в угол ямы. Едва успел он отскочить в сторону, к погребу подлетел Санька. Такой же короткий и точный взмах лопаты. За Санькой — Андрей, а там уже наготове Сережка с Гринькой. И закрутились, завертелись все в быстром ритме. Молчаливые и сосредоточенные, они уже забыли, что это игра. Только изредка выкрикивал Мирон Васильевич:
— Быстро! Быстро! Не зевай, ребята!
Со стороны, наверное, было забавно глядеть, как пятеро взрослых людей крутились возле старого погреба, как будто кто-то заставил их бегать по раскаленной плите.
Взмах, еще взмах! Сверкали лопаты, на глазах таял глиняный холм, все уменьшалась и уменьшалась яма. У всех ребят и у самого Панкова потемнели на спинах рубахи. Раскраснелись покрытые влагой лица. Но ритм работы все убыстрялся и убыстрялся.
Вышла на крыльцо Степановна, поглядела с минуту на эту бешеную карусель, удивленно покачала головой и ушла в избу.
Когда головокружительная беготня достигла предела, когда сравнялись края ямы, Мирон Васильевич резко остановился и поднял руку:
— Шабаш, ребята! Печка заправлена!
Его лицо, потемневшее в горячем мартене, зацвело в улыбке:
— Молодцы, ребятишки! Вот так надо работать у печей. Быстро, без толкотни и главное — весело!
Но не сразу остановились ребята. Они пробежались еще раза по два.
Смахивая пот со лба, Гринька улыбнулся своей белозубой и светлой улыбкой:
— Ну и задал нам дядя Мирон баньку!
Расправляя плечи, ребята гуськом пошли в избу. Только Сережка Трубников задержался у крыльца — долго смывал со своих сапог липкую, рыжую глину.
Ребята умылись, переоделись и опять превратились в чинных и нарядных кавалеров.
В избу вбежала разбитная девчонка. Звонко поздоровалась с хозяевами, а парней как будто и не заметила.
— Дядя Ваня, можно у вас попить?
— Пожалуйста. Хоть целое ведро.
А ребята сделали правильный вывод: значит, девчонки уже возле палисадника. Андрей подхватил свою двухрядку. И не успела девушка выпить ковшик, как парни были уже на улице, где звенели серебряные девичьи голоса…
Глава 10
ВАЛЯ И НАДЕНЬКА
Однажды Надя и Сережка договорились встретиться в двенадцать часов дня возле главной проходной завода. Многие заводские парни и девчата назначали здесь свидания. Сережка пришел минут на десять позже назначенного времени, потому что Надя всегда опаздывала на десять, а то и на все двадцать минут. Ее и сейчас не было. Сережка минут пять поглядывал вдоль улицы. Вдруг из-за угла вынырнула Надя, панически помахала руками и скрылась.
Что бы это значило? Сережка растерянно оглянулся и все понял: около забора, у пестрого объявления, которое извещало, что послезавтра, 14 октября, в заводском клубе состоится товарищеский суд над летунами и прогульщиками, стоял не кто иной, как сам Наденькин папаша Зот Филиппович и водил своей увесистой тростью по строчкам объявления.
Первым и самым естественным желанием Сережки было немедленно смотать удочки. Но Зот Филиппович предупредил его. Он перестал читать объявление, кашлянул и произнес голосом, в котором за притворным удивлением угадывалось нескрываемое желание прочитать нотацию:
— А, Трубников!.. Ну, как дела?
— Здравствуйте, Зот Филиппович! Очень рад вас видеть. Дела ничего, идут.
— А в каком направлении идут эти дела? Ты погоди, не бойся, не съем.
— Извините, пожалуйста, но мне некогда. Тороплюсь очень.
— Что-то ты, брат, не очень похож на занятого человека. Скорее наоборот. Занятые люди всегда торопятся, а не торчат на одном месте. Это, во-первых. А во-вторых, не смотрят в ту сторону, где стоит дом Красиловых. Это я между прочим… Ну, как тебе работается на новом месте?
— Спасибо, ничего…
— Как Матвей Афанасьевич? Дремучий мужчина этот Черепанов, но сталевар подходящий.
— Да так, ничего себе…
— Ничего себе… Н-да!.. Что-то, молодой человек, у нас разговор не клеится. Может быть, тему сменим?
Ох, и надерзил бы Сережка старику Красилову, если бы он не был Надиным отцом! Трубников кипел и, чтобы скрыть это, старался смотреть то в стороны, то вверх, то вниз. В эту критическую минуту раздался голос Нади.
— Привет, товарищ Трубников! Вот повезло-то? Мне как раз вас нужно!
— Здрасте, Надя, — невнятно проговорил Сережка.
— Конечно, по поводу художественной самодеятельности? — с усмешкой спросил отец.
— Конечно, насчет самодеятельности! — не моргнув; глазом ответила Надя. — Вечно ты, папочка, со своими подозрениями и намеками!.. Я же не маленькая!
— Вот об этом-то, кажется, я уже однажды имел честь говорить тебе. Могу еще раз повторить.
— Папочка, не надо. Ты не волнуйся, — уже заискивающе проговорила она. — Я скоро приду.
— Ну-ну!
Зот Филиппович окинул молодых людей неодобрительным взглядом и зашагал, размеренно постукивая тростью.
— Понимаете, товарищ Трубников, Вера Кичигина велела сказать вам, что с завтрашнего дня репетиций хоркружка будут каждый вечер. Ведь до Октябрьских праздников осталось меньше месяца, — громко говорила Надя, в явном расчете на то, чтобы отец слышал эти слова. А ее бойкие карие глаза говорили другое: «Ты бы знал, Сережка, как я рада видеть тебя! И сколько страху натерпелась я — и все из-за тебя, Сережка!»
Это же говорили и Сережкины глаза. И еще говорили они: «Ты такая смелая, находчивая, Наденька! И я тебя так люблю, так люблю!»
Она смутилась, покраснела. Тряхнула головой и заговорила быстро-быстро:
— Понимаешь, Сергей, я тебе совсем забыла сказать! В выходные дни папа всегда здесь гуляет. И всегда в двенадцать часов. Я пораньше пришла, без пяти, потому, что ты всегда меня ждешь и потому, что надо было предупредить насчет папы. А ты не пришел, а в двенадцать появился он. Спрашивает: «Ты что тут на ветру стоишь?» Я говорю: «Да так, одну девочку жду». Но папу трудно провести. Он ведь у нас хитрущий! «Погляжу, говорит, что это за девочка такая». Ужас, честное слово! — И глаза у нее стали большими, большими, но в них светился не ужас, а неудержимый смех.