Язык будущего, как с ним сложно. Очень умный католический ортодокс и мракобес граф Жозеф де Местр, который при всем своем уме такое писал, что у благодарного читателя волосы на голове шевелятся от ужаса и восторга, утверждал, что «любое существо, способное к размножению, может произвести на свет лишь подобное себе создание» и что «языки диких - это именно остатки, а не изначальные элементы языка». Чрезвычайно неполиткорректное заявление, но время от времени приходит в голову страшная мысль: а может, он прав? Может, только в грядущем прошлое тлеет, а в прошедшем никакое будущее не зреет? Не может же такого быть, хотя когда я вижу во вполне достойной литературе слово «щас», все чаще и чаще употребляемое, так что всякую ироничность оно уже давно потеряло, де Местр сам собою лезет в голову. «Щас», какое-то ужасающее, отвергающее смысл «сейчас», вечное, утвердительное, прошлое отрицающее, а утверждающее то бесформенное будущее, в котором все будут говорить на языке падонкафф. Как-то это «щас» многозначительно, черно и квадратно. И все черные квадраты, детки приключений бессмертного Черного квадрата, отштампованные штампом Уновиса, сливаются в единый черный квадрат «Щас» современной России, черный-черный, на белом фоне.
«Я прорвал синий абажур цветных ограничений, вышел в белое, за мной, товарищи авиаторы, плывите в бездну, я установил светофоры супрематизма. Я победил подкладку цветного неба, сорвав, и в образовавшийся мешок вложил цвета и завязал узлом. Плывите! Белая свободна бездна, бесконечность перед вами» (Казимир Северинович Малевич. «Беспредметное творчество и супрематизм», 1919).
Посмотришь на великолепие «приключений», на замечательную выставку в Русском музее, и задашься тут же вопросом: а на фига, Казимир Северинович, ты абажур рвал?
Одна очень умная женщина, лицо, можно сказать, петербургского постмодернизма, сказала мне: «Наверное, авторы выставки в загробную жизнь не верят и не боятся встретиться на том свете с Казимиром Севериновичем». Я свято в загробную жизнь верую и очень хорошо представляю себе встречу. Длинные-длинные столы, своды такие низкие, лавки, за столами на лавках сидят авторы черных квадратов, стучат ложками по мискам. Входит Казимир Северинович. Громыхание усиливается, превращаясь в невыносимый для барабанных перепонок шум, и сквозь него все четче и четче слышится слитый в едином звуке приветственный крик: «Иииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииии!!!»
Как глубока, замечательна и многообразна современная художественная жизнь России.
Игорь Порошин, Карен Газарян
Чавкающий дивертисмент
Должен ли пианист быть миллионером
Карен Газарян. Недавно мне на глаза попался новый номер Forbes, а в нем - новый российский миллионер и по совместительству пианист Денис Мацуев. Такое вот рождение богатства из духа музыки. Если представить себе соцопрос на тему мацуевского благосостояния, мне кажется, так называемые интеллигентные люди поделятся на две категории. Одни скажут: прекрасно, что искусство оценивается столь высоко, - значит, по достоинству. Другие воскликнут: художнику следует быть бедным, чтобы творить. То есть соцопрос, как радиоусилитель, добавил бы мощи тем мантрическим камланиям, которыми живет, питается и которые производит интеллигентный человек. Бессмысленно, на мой взгляд. Дело совершенно не в этом. Дело в том, можно ли вообще обсуждать Мацуева в категориях «искусство» и «художник». Выполняя роль музыкальной заставки на Лондонском экономическом форуме, Мацуев под чавканье миллионеров играл, кажется, Гершвина. Rubati Мацуева вскоре вообще перестанут кого бы то ни было интересовать, окончательно уступив место его Maserati.