После этих слов, преувеличенно медленно он стал спускаться с крыши.
Очутившись на узкой палубе, Ван осмотрелся. Девушки собрались на носу и пели хором, Дорогов стоял один, облокотившись о перила на противоположном борту и его было видно сквозь рубку рулевого, Тася шла вдоль борта на корму, Тенишевский следовал за нею с пледом и подушкой, поддерживая ее свободной рукой. Оба скрылись за углом надстройки.
Минуту Ван постоял в нерешительности, затем, крадучись, спустился в кочегарку, вполголоса попросил у голого, истекающего потом мальчишки-машиниста плоскогубцы и вернулся с ними на палубу. В каюте, где были сложены вещи и сквозь сгущающийся сумрак виднелся спящий на койке Терентий, Ван снял с гвоздя сумку Дорогова и, как и ожидал, отыскал в ней кольт Павла Александровича. Торопясь и поминутно оглядываясь на Терентия, он разобрал его на части и, с усилием налегая на свой обросший слоем масляной грязи инструмент, сломал боевую пружину. Потом снова собрал револьвер, протер его чьим-то одеялом и положил на место.
Совершив все это, Ван некоторое время стоял в темноте каюты, тяжело дыша и прислушиваясь. Вокруг было спокойно. Он нащупал на столе полотенце и отер им пот со лба. Под полотенцем неожиданно обнаружились рассыпанные револьверные патроны. Это открытие наполнило его новым страхом. Еще раз горько вздохнув, он принялся отыскивать футляр от фотографического аппарата, в котором Тенишевский хранил свой револьвер.
Мудреный, никогда не виданный Ваном парабеллум упорно не поддавался его усилиям и не хотел разбираться. Наконец, в нем что-то щелкнуло и Ван тотчас опасливо отдернул руку (чего доброго, распадется вдруг на части и потом не соберешь!..) Это вполне разумное опасение заставило его переменить тактику. Осторожно он извлек из револьвера обойму.
Палуба неожиданно заскрипела под чьими-то шагами. Ван едва успел затолкать обойму назад, наспех сунуть оружие в футляр, и, схватив рассыпанные патроны в кулак, прижаться в угол.
В каюту вошел Тенишевский. Быстро оглядевшись и не замечая замершего в темноте Вана, он выволок свой чемодан из-под койки, взял со стола футляр с револьвером, спрятал его и запер на ключ. Потом постоял минуту, подумал и, вынув из сумки кольт Павла Александровича, тоже засунул в чемодан. Проверил замки и быстро вышел.
Ван вылез из каюты весь в холодном поту.
— Ай-а… — вздохнул он облегченно, подставляя лицо под свежий ветерок. Постоял, отдышался и, сжимая в кулаке скользкие от пота, тяжелые патроны, полез на крышу.
Лю продолжал неподвижно лежать на циновке.
Ван присел на свое место, снова шумно продул трубку и стал набивать ее. Закончив эту операцию, он чиркнул фосфорной спичкой об крышу и тут увидел, что г-н Лю перевернулся на спину и смотрит на него.
— Уважаемый г-н Ван, — сказал он спокойно, — вы, я слышал, ходили за табаком. Не одолжите ли мне на несколько затяжек?
Ван протянул ему свою роговую коробочку… Лю вытащил из-за пазухи серебряную трубку с янтарным мундштуком, собрал оставшиеся на дне коробочки табачные крошки, аккуратно набил ими трубку, невозмутимо перевел взоры с пустой коробочки на Вана, потом снова на коробочку и возвратил ее, наконец, владельцу.
— Отличный табак, — сказал он, — благодарю вас.
Минут пять оба молчали. Потом г-н Лю заговорил.
— Я удивляюсь, глядя на вас, уважаемый г-н Ван. Вы провели так много лет среди европейцев, так хорошо знаете их язык, что я справедливо ожидал от вас хотя бы поверхностного знания их нравов и души. Вместо этого я все более убеждаюсь, что вы готовы перенять от них только бессмысленную суетливость и вредную поспешность. Это не делает вам чести, уважаемый г-н Ван. Вы старше меня годами и, прежде чем начать поучать вас, я долго сам ожидал от вас мудрого слова, которого до сих пор, к сожалению, не услышал. Я отдаю должное предприимчивости белых. Она сделала их государства великими и сильными. Но под белой кожей, уважаемый г-н Ван, души их чернее, чем душа любого разбойника из гор моего родного Гуй-Чжоу. Если верить вашему донесению, которое, кстати, кажется мне очень преувеличенным, наши спутники скоро станут грызть друг другу горло из-за любви белокурой девушки. Это только доказывает справедливость моего мнения о них. Может быть, это с их точки зрения — необыкновенная девушка, но разве освященная годами дружба мужчин не выше, и неизмеримо выше, любви самой прекрасной женщины!
Он сделал длинную паузу.
— Уважаемый г-н Ван, — продолжал он через минуту обычным, ровным своим голосом, — даже если вы ошиблись и все то, что вы передали мне относительно намерений европейцев только плод вашего волнения, то и тогда перед нами достаточно данных для того, чтобы судить, чего стоит вся их позолота. Здесь, в этой простой обстановке, она слезает с них, как кожа со змеи. Я не обольщаюсь на их счет, уважаемый г-н Ван, и считаю их вполне способными на любой безрассудный поступок, но я не думаю, что они настолько глупы, что решатся напасть на нас из-за нелепых подозрений и рискнут остаться одни в незнакомой им стране, где за тысячу ли вокруг никто даже не поймет их речи. Я не говорю уже о том, что успех такого нападения крайне сомнителен. Поэтому неразумно отнимать у них револьверы, которые они скорее употребят друг против друга, чем против нас. Пусть остается у них возможность поступать сообразно с нравами и обычаями их родины. К тому же, уважаемый г-н Ван, на вашей безопасности это не отразится никак. Украдите у них оружие и они выкинут вас за борт, может быть, именно потому, что заподозрят в пропаже револьверов. Я не говорил бы вам всего этого, если бы мог увидеть с вашей стороны мудрую рассудительность, свойственную вашему возрасту. Но вместо того, чтобы спокойно отдыхать, накопляя силы, вы малодушно предаетесь страху! Уважаемый г-н Ван, я хочу предостеречь вас от неразумных поступков.