А потом, когда казалось, что все чудеса уже увидены, впереди воздвиглась стена купола. Серо-синяя полусфера из камня, стекла и энергии поднималась до самого неба, заслоняя его, сливаясь с ним. Солнце и отражения облаков плыли по ее поверхности, а вниз по ней стекала вода — сплошной ровный водопад.
— Это тает снег, выпавший за ночь, — объяснил Лива.
Дорога упиралась в огромные врата. Здесь не было шлюза, но был температурный барьер — такой же, как в станционном домике Фирхайфа. На сводах огромной арки замерз лед, а по сторонам от ледовой шапки разбивались и играли белые пенные потоки. Это было очень красиво — дорога словно уходила внутрь искусственного айсберга. Холодные брызги ударялись о лобовое стекло, мгновенно замерзали, покрывая стекло ледяными узорами, и сразу же начинали таять. Сквозь мокрое стекло мальчики увидели Литтапламп изнутри. Тихий серый свет пронизывал этот мир. Люди без скафандров стояли прямо у дороги, люди без скафандров ехали в прозрачных кабинах — вверх и вниз, в сторону, по диагонали. Цвели растения парков. Каменные колонны поднимались на неимоверную высоту, где были перекинуты новые и новые мосты. Небо потерялось, исчезло, его заслонил мир развитой инфраструктуры.
Кортеж замедлил свое движение, свернул на боковую дорогу и остановился.
— Мы на месте? — спросил Хинта.
— Нет, — сказал Лива. — Смотри.
Они взлетели вверх — парковка, на которой они стояли, оказалась платформой огромного лифта. Сквозь этажи ледяного стекла, сквозь сады, мимо оживленных улиц, мимо витрин торговых рядов они взмывали назад к солнцу. Скоро они были на самом верху, под крышей купола. Здесь был спасенный, фальшивый клочок древней Земли: дети в одних трусиках играли в мяч на зеленых газонах, виллы грелись в лучах солнца, огромные перистые листья каких-то странных растений колыхались на искусственном ветру. Потом была ограда; она раскрылась, отключила свои силовые поля, и кортеж въехал в самый роскошный из всех здешних садов — машины заскользили по объездной дорожке вокруг бассейна и остановились у террасы белого дома. На каменных ступенях стояла женщина с заплаканным лицом. Хинта понял, что это Инка — жена Ливы, сестра Амики.
Шлюз, через который они попали внутрь машины, сдвинулся и раскрылся, превращаясь в обычную дверь. Воздух салона сразу же смешался с воздухом купола. Хинта сделал непривычно глубокий вдох, потянул носом, принюхался — и опьянел от свежего запаха жизни: цветов, травы, земли. Лива тронул своих юных гостей за плечи и подтолкнул вперед. Они вышли из машины. У мальчиков не было обуви, так что они шли босиком. Камни под ногами казались сырыми и теплыми, и Хинта вдруг вспомнил все, что Ивара говорил им про осязание — тело радовалось этим прикосновениям, оно было создано, чтобы чувствовать мир вокруг себя. Но сам Хинта не мог радоваться вместе с ним. Он вдруг испытал скованность; к нему пришел иррациональный страх, что вот сейчас следующий его вдох станет последним. Он был голым, голым посреди улицы. Разумом он понимал, что эта улица — лишь иллюзия, что они отсечены от неба прочным и сложно устроенным куполом. Но паника становилась только сильнее, сжимала, захлестывала его, пока перед глазами не поплыли темные круги, и тогда он упал, задыхаясь, пытаясь надышаться, ощущая ослепительный аромат этой богатой атмосферы. Сердце болью взорвалось у него в груди. Он уперся ладонями в камень. Даже с гравитацией здесь было что-то не так: он чувствовал, что его уносит, что мир едет. Казалось, поверхность бунтует прямо у него под ногами, словно он стоит не на полу, а на стене. Все кружилось. Он застонал, перевернулся, увидел над собой танцующее далекое небо и лица людей.
— Хинта, Хинта, дыши, — скороговоркой говорил Лива, — дыши спокойно, ты можешь дышать. Все хорошо. Видишь, я могу здесь дышать. И Тави может здесь дышать. Все здесь могут дышать.
Тави стоял рядом растерянный и прижимал Аджелика Рахна к груди. Маленький человечек снова был скрыт от глаз, завернут в ткань. Тави и сам сейчас выглядел больным — его лоб побледнел, к щекам неровными пятнами прилил румянец. Но он хотя бы не падал.
— Я вспоминаю город, — сказал он. — Все же я прожил здесь первые годы своей жизни. А Хинта никогда не был в таком месте.
— Кто эти мальчики? — спросила Инка. — Откуда? С полей? Выросли в скафандрах?
— Да, они из-за Стены.
— Ты сделал глупость. Зачем ты привел их сюда? Теперь у этого паническая атака.
Хинта ощутил ее ладони у себя на шее и лице. Она гладила его, успокаивала. Потом подбежали медики — те же, что помогали ребятам переодеться в шлюзе. Один из них раздавил перед носом Хинты маленькую белую капсулу. Запах порошка был резким, сухим, химическим — не таким, как дурманящий аромат влажных цветов. После этого Хинта начал приходить в себя.
— Откинь голову назад, — говорила Инка, — просто лежи, не напрягай мышцы.
— Дыши медленно и глубоко, — вторил ей Лива. Его рука была у Хинты на груди, и он нажимал в такт дыханию, помогая легким мальчика в нужный момент сокращаться. Хинта ощутил, как слезы наворачиваются ему на глаза. Вокруг было слишком много рук. Должно быть, Аджелика Рахна ощущал себя так же, когда они втроем обнимали его. И теперь Хинта тоже лежал в объятиях других людей. Он словно бы попал в семью. Они все были готовы помочь ему, все ласкали его так, как не ласкала мать.
— Хватит, — с трудом произнес он. — Я дышу. Все нормально.
Его отпустили. Как только он оказался вне опасности, взрослые тут же заговорили между собой.
— Это слух? — прямо спросила Инка. — Что Ивара… Ты был там?
Она стояла на коленях рядом с Хинтой. Приподнявшись на локтях, он увидел вблизи ее взволнованное лицо. Если она и пользовалась косметикой, то очень аккуратно — ее черты казались натуральными, губы были ярче, чем у Лики, но бледнее, чем у Эрники; на лбу и в уголках глаз собрались морщинки, волосы были стянуты в тугой пучок. Эта женщина казалась умной, немного сварливой и при этом очень простой в общении. В ней была какая-то потрясающая доступность, словно она считала должным, чтобы все вокруг нее в любой момент обращались к ней с просьбами. Это делало ее похожей на хорошего учителя младших классов или на врача. И все же Хинта не мог поверить, что она была настоящим врачом или учителем. Было в ней что-то такое же, как и в ее муже — словно она состарилась раньше времени, словно в ней что-то сломалось, сгорело.
— Он жив, но ранен. Его сейчас оперируют в больнице Лапула.
Инка всем телом подалась вперед, в ее глазах вспыхнула безумная радость. Потом она задохнулась и закрыла рот рукой.
— Он выживет. Эти мальчики были с ним в последние полгода. Я привел их сюда, потому что он хотел, чтобы я за ними присмотрел. Кроме того, у них с собой есть вещи бесконечной ценности — вся работа Ивары за последние годы.
— Они из-за Стены, из того самого поселка?
— Шарту, — подсказал Тави.
— Да, Шарту. Он жил там. Они были его учениками, его соавторами. Мне кажется, он создал из них новый Джада Ра. Они как мы. Ты понимаешь? — В порыве чувств он положил свою руку на плечо жены, и та податливо потянулась ему навстречу. Но было в этом движении что-то очень спокойное, словно обнимались дети; даже Лика и Атипа, в те редкие моменты, когда им удавалось проявить теплые чувства, льнули друг к другу как-то иначе.
— Не может быть. Мы так долго хоронили его в мыслях. Я не поверила, что это его голос в новостях. Я думала, кто-то решил устроить ужасно злую шутку над всеми нами, над всеми, кто потерял тогда родных. — Инка снова заплакала, улыбаясь, вздрагивая, небрежно вытирая слезы загорелыми руками.
— Нет. Все это правда. И кто бы посмел так пошутить?
Улыбка Инки дрогнула.
— Как он мог молчать? Почему раньше не опроверг свою смерть? Почему прятался от всех?
— Если ему верить — он не знал. Послушай, идем в дом. Его приезд принес нам кучу новых дел. А прежде всего надо устроить мальчиков.
Инка с новым вниманием посмотрела в лицо Хинты, потом перевела взгляд на ожидающего рядом Тави. Тави кивнул ей в ответ. Женщина оглянулась. Машины кортежа тронулись, отъезжая, но несколько охранников из группы сопровождения остались стоять в саду — безмолвные крупные мужчины в строгих серых костюмах.