— Здравствуйте, — произнесла Эрника. — Вижу, и Вы подоспели.
— Здравствуйте. Куда уж мне за Вами. — Лика снова перевела взгляд на сына. — Ты не надышался?
— Нет, ничего непоправимого.
Эрника снова повернулась к Иваре.
— Могу я узнать, чем Вы занимались в школе?
— Я там преподаю.
— Но у моего сына нет учителя по имени Ивара Румпа.
Хинта поймал взгляд Тави и понял, что они оба сейчас думают об одном и том же: время некоторых маленьких секретов закончилось.
— С начала этого учебного года я преподаю три предмета: онтогеотику, историю и мифологию.
— Ах, так, значит, Тави ходит к вам на мифологию.
— Нет. Тави и Хинта ходят ко мне на все три предмета.
Услышав это, Лика удивленно обернулась.
— Все три? — Эрника воззрилась на сына. — Тави, ты бросил что-то из своих прежних предметов?
— Разве это твое дело?
— Но ты мог сказать мне… поговорить со мной…
— Ты прекрасно знаешь, что не мог.
— Ты делаешь это, чтобы отомстить мне?
В глазах Тави блеснули слезы.
— Да, конечно. Других целей не ставлю.
— Я… я не хотела тебя опять обидеть. Я просто уже ничего не понимаю. Почему ты плачешь, когда к тебе приходит твоя мать? Что происходит в твоей жизни?
— Жизнь. В моей жизни происходит жизнь, но без тебя. Что мне сделать, чтобы ты ушла?
Сквозь маску матери Хинта разглядел, что на ее лице отражается некая эмоция — темное торжество человека, который неожиданно узнает, что был прав в своих наихудших предположениях относительно чужой натуры. Это наблюдение его очень удивило: во-первых, он крайне редко видел свою мать злорадной, а во-вторых, ему казалось, что между его родителями и матерью Тави существует подобие призрачного партнерства — они всегда держали связь и были друг с другом вежливы. Эрника тоже каким-то образом уловила эту эмоцию, и затравленно и зло обернулась на Лику, хотя та молчала и стояла к ней спиной. Тави комкал пальцами простыню, оставляя на ней маслянисто-кровавые следы.
— Что мне сделать, чтобы ты ушла? — громко, как мог, повторил он.
— Я делала для тебя все, — сказала Эрника, — и по-прежнему готова сделать все. Не забывай об этом. А с Вами, учитель, мы закончим позже. У меня еще много вопросов.
С прямой спиной, так же ровно и целеустремленно, как пришла, она пошла назад, в направлении больничного холла. Тави обессилено откинулся на подушку. Его лицо выглядело совершенно измученным.
Лика проводила Эрнику долгим взглядом.
— Как отец, и в каком состоянии дом? — спросил ее Хинта.
— Как только мы выяснили, что ты здесь, Атипа пошел проверять теплицы. Я послала ему весточку, что родственники прорвались — он должен прийти с минуты на минуту. Дом не разгерметизировался, но на боку. Бардак там страшный. Я с трудом вылезла на улицу. Обратно уже не ходила — видеть все это не хочу.
Хинта прикрыл глаза, пытаясь представить, как ее швыряло об стены.
— Могу я задать вопрос вам всем?
— Да, — удивленно открывая глаза, ответил Хинта. Но мать смотрела не на него, а на Тави и Ивару.
— Да, да, — подтвердили оба.
— Что происходит? Вы двое… вы же не общались целый месяц. А теперь вы опять вместе, оказывается, у вас все предметы общие, и Тави в ссоре со своей мамой. — Лика выглядела смущенной, но явно была настроена решительно. Хинта опешил; он вообще не думал, что мать замечает интенсивность его контактов с Тави. — Да, да, я знаю, вам всем плохо. Поэтому простите меня. Но я должна знать, как нам с Атипой поступать вот в таких случаях, как сейчас. Раньше я первым делом звонила Эрнике, потому что вы двое всегда были вместе, а она всегда знала, где вы. Сегодня я тоже связалась с ней, но она не знала, где вы, да и не особо хотела со мной говорить. Она даже не могла или не хотела мне с уверенностью сказать, что ты, Тави, пошел в школу. А, по-моему, это неправильно, когда родители совсем не знают, где их дети. — Она бездумно мяла гибкий корпус маски в своих руках. — То есть, вы взрослеете — это понятно. Но все же вы еще не настолько взрослые.
— Я не знал, что это так важно для Вас, — тихо сказал Тави. — Если хотите, звоните прямо мне. Хотя сегодня это не помогло бы.
— Спасибо. Но у меня нет твоего номера.
— Я продиктую.
Лика стала искать, куда может записать номер, но Хинта ее остановил.
— Мам, ты ведь будешь забирать из школьной раздевалки мой скафандр. Спиши все контакты из его коммуникатора.
— Там не будет моего номера, — сказал Ивара, — а он Вам тоже нужен. Беда в том, что я сейчас не могу его вспомнить. Я передам свои контакты через мальчиков позже, когда нас выпишут.
— Конечно, — согласилась Лика. Некоторое время она стояла задумчиво, потом снова сконцентрировала внимание на сыне. — Что ты оставил?
У Хинты ушло некоторое время, чтобы понять, о чем она говорит.
— Роботехнику, конечно.
— Хорошо. А то все остальное… — Она поджала губы. Хинта испытал смутное, похожее на стыд чувство, словно он был в чем-то виноват, и ему следовало начинать оправдываться. Это было странно, потому что до сих пор родители никогда не говорили ему, что как-то особо гордятся его достижениями, или что он должен кем-то стать. Он просто жил, учился, развивался.
— Я… — Он мог бы сейчас повторить для матери все, о чем они говорили с Тави до ссоры — что он ничего не достиг в скульптинге, и что химофизика взаимозаменяема с онтогеотикой — однако у него не было сил. — Я найду хорошую работу в Шарту, — просто сказал он.
— Я знаю. — Лика тронула его за плечо. — Ты рукастый парень. — А потом ее взгляд ушел от него и выражение лица изменилось. Хинта скосил глаза и обнаружил, что в дальнем конце коридора появился отец. Атипа шел ненадежной одеревенелой походкой, глупо отмахивая руками и то и дело припадая к стене, чтобы не упасть. Какие-то люди, столпившиеся у входа в дальнюю палату, проводили его возмущенными взглядами.
— Предатель, — пропадающим голосом произнесла Лика.
По лицу Атипы блуждала водянистая лыба, сквозь которую было видно щербатый зуб.
— Он пострадал? — все еще не понимая, спросил Хинта.
Лика продолжала смотреть на мужа.
— Позорище, — процедила она. Это слово в ее лексиконе ассоциировалось у Хинты только с одной вещью — и он подумал: «Не может быть. Как это возможно сейчас?» Тем не менее, Лика оказалась права — Атипа был пьян.
— Нашла ео? — издалека спросил тот.
Лика шагнула ему навстречу и закатила пощечину. Сил у нее в руке было мало, но Атипа так плохо держался на ногах, что от слабого удара жены его повело в сторону, и он был вынужден ухватиться за выступающую стенную переборку.
— Не ласкоая, — продолжая глупо улыбаться, сказал он, — но я се рано тя люблю.
После некоторой борьбы за равновесие ему удалось вернуть себе вертикальное положение. Он оттолкнулся от перегородки и, простирая объятия, размашисто пошел к жене.
— О ты молодец у меня, — на ходу выдал он. Лика увернулась от него, и Атипа по инерции дошел прямо до каталки Хинты, где с непослушной силой уперся руками в борт.
— Хинхан, — сказал он. — Хинханище. А без волос.
Его дыхание полнилось дремотным запахом тягучего кувака.
— Как я те рад, — обращаясь к оцепеневшему сыну, продолжал Атипа. — Живой ты.
На мгновение его лицо сделалось грустным, но он тут же снова залыбился. Хинта вспомнил, что уже видел отца таким — это было только раз, бесконечно давно, когда с Ликой случилась беда. Тогда Риройф отхлестал Атипу по щекам и на ночь забрал Хинту к себе. Позже мальчик забыл об этом — наверное, потому, что хотел забыть.
— А тепличкам нашим кля пришла. — Атипа захихикал. — Стекло в крошь. Вся зелень того.
— Многие что-то потеряли сегодня, — прошипела Лика, — но только ты, когда нужен больше всего, нажираешься в соплю, слабак.
Атипа, смешно расставляя руки, обернулся а ней.
— Ан неть. Куврай на площади разесло ну аще. И все пили. Се пили. А че товар пропадать, а? Думашь, я один такой?
Лика залепила ему новую пощечину.
— Худшие пили, и ты с ними.
— Гордость мою не топчи, — потребовал Атипа. Лика посмотрела на него так, что сгорел бы боевой бур Притака. Он странно покачал головой, и вдруг вся эта придурошная радость, которая, как последний стержень, держала его на ногах, ушла из него, и он рухнул на колени между женой и лежащим на каталке сыном.