«Возможно, — размышлял Хинта, — компас указывал одной из стрелок на какое-то место, где механический народец имел привычку выходить из-под земли? А возможно, Аджелика Рахна каким-то образом подключались к компасу? Так или иначе, Ивара раздобыл себе вторую реплику. А ведь это, должно быть, ужасно сложно. Наверняка он потратил силы и деньги на эту вещь не из прихоти, а потому, что рассчитывал, что даже вторая реплика может быть полезна для его поисков. И вот он привез компас в Шарту, а потом отдал его Тави, чтобы Тави отдал его Дване, а Двана запечатал компас в дарохранительнице мемориала своих родителей».
Добравшись мыслью до этой точки, Хинта ощутил, что почти сходит с ума. Да, он окончательно поверил, что компас настоящий, потому что теперь он знал, какая жизнь была у Ивары, и понимал, как тот мог завладеть им. Но он не понимал, как учитель мог отказаться от компаса — одной симпатии к Тави здесь явно было мало. Друзья Ивары пропали, а значит, компас нес в себе уже двойной смысл. Он был дважды талисманом, необходимым, чтобы их найти, он был дважды символом надежды.
Хинта физически ощущал, как невысказанный вопрос живет на кончике его языка, щекочет ему губы. Но потом ему пришло в голову, что если он заговорит о компасе, а родители Дваны никогда не вернутся назад, то он будет чувствовать себя так, словно это он убил их. И он нашел в себе силы промолчать. О компасе нельзя было говорить ни с кем, кроме Тави и Дваны. И даже Ивара, хотя он был изначальным владельцем компаса, не должен был подробно знать, что произошло с его вещью потом. А значит, он не должен был знать, что Хинта знает про его компас.
Долгую паузу нарушил Тави.
— Кажется, мне лучше.
— Ура? — неуверенно откликнулся Хинта.
— Не настолько лучше, но тошнота прошла, и дышать легче. — Тави пошевелил рукой; пластиковые трубки капельницы, ведущие к его запястью, натянулись.
— Позвать врача? — предложил Ивара.
— Нет, ведь будет обход, и он сам придет.
— Ну а тогда, — собравшись с силами, произнес Ивара, — я думаю, пришло время поговорить о двух оставшихся вопросах Хинты. С какого начнем?
— Ашайта, — после короткого колебания решил Хинта. — Почему мой брат? Почему так, а не иначе?
— Ответ, я думаю, некоторым образом на поверхности.
— Разве?
— Его болезнь, — сказал Тави. — Она отличает его от всех остальных людей, делает особенным. Так?
— И менее очевидная сторона этой монеты, — добавил Ивара, — его связь с тобой, Хинта. Он ведь не просто твой брат. Еще ты очень его любишь. А он очень любит тебя. И хотя кажется, что он совсем немного может сказать, и еще меньше понять из разговоров других людей, но сколько раз он угадывал твое настроение?
— Вообще всегда. — Уже признав правоту учителя, Хинта удивился. — Как ты догадался?
— Я увидел это в нашу первую встречу. Когда Тави говорил со мной в ламрайме, я смотрел на вас двоих. Ты увидел нас с Тави рядом и изменился в лице. А твой брат, хотя не видел ни нас, ни твоего лица, огорчился и притих в тот же самый момент. Это было так ярко, что я помню этот момент до сих пор. Мне рассказывали, что бывает такая близкая телепатия между очень родными людьми, но до того дня я в нее не верил. Возможно, опыт моей семьи мешал мне верить в такие вещи… Хинта, ты ведь большую часть времени сам этого не осознаешь, да?
Хинта посмотрел на брата, на его маленькое лицо — такое бледное в солнечном свете, такое мертвенно-застывшее.
— Да, я…
— А ведь это все на что-то похоже, верно? — сказал Тави. — Похоже на того первого Аджелика Рахна, который читал эмоции больного мальчика. Твой брат, Хинта, он сразу и как тот мальчик, и как тот механический человечек. Он больной мальчик, но сам почти не может говорить, и вместо обычных форм общения словно напрямую читает эмоции других людей. Я тоже очень хорошо вспомнил сейчас тот день, но не ламрайм, а момент еще раньше, когда мы шли мимо придурков, играющих в футбэг, и Круна стал орать оскорбления. У Ашайты ведь глухой скафандр, да? Он, в отличие от нас, не слышал, что кричит Круна. Но он так расстроился, как будто до него дошло каждое слово. И наверное, таких моментов было еще много.
— Я даже не подумал об этом тогда.
— Вот мы вместе и нашли полный ответ, — подытожил Ивара. — Кто в Шарту, кроме Ашайты, мог бы услышать мысли ковчега?
— Другие больные дети? — предположил Хинта. — Ведь есть еще пара таких, как он, рожденных от отравленных матерей. Хотя, кажется, они совсем другого возраста.
— Интересная гипотеза. Надо проверить, попали ли они в больницу в тот же день и час. Но я бы совершенно не удивился, если бы Ашайта был уникальным. Все больные похожи, если противопоставлять их здоровым. Но между собой все они разные. А ваша связь объясняет, почему видение от Ашайты ушло только тебе, а не твоим родителям или вашему соседу, который тоже там был. Удовлетворен?
— Потрясен, — честно ответил Хинта. — Хотел бы я знать, как работает телепатия, если это она.
— Я не специалист в этой области, но на этот счет есть теории. Все они касаются искусственных мутаций и принудительной ассимиляции пакета генов келп-тла.
— Что это? — спросил Тави.
— Почти легенда, но не из тех, которые интересно рассказывать детям на ночь, а из тех, которые бродят в научной среде. Суть ее в том, что человечество в Золотой Век создало специальный набор искусственных вирусов, которыми заражали космонавтов. Эти вирусы поражали все клетки тела до единой и добавляли в них тот самый пакет генов келп-тла. Это делало людей более устойчивыми к радиации, к нарушению режима дня, к долгой жизни в условиях микрогравитации, а так же к целому ряду других проблем, с которыми сталкивались космонавты. Золотой Век кончился, но пакет генов уцелел и лежал в лабораториях. После катастрофы какие-то ученые специально устроили пандемию келп-тла. Вирус убил часть выживших, зато укрепил здоровье всех остальных. К сожалению, при этом генетический облик человечества необратимо изменился. В частности, как считают некоторые, именно из-за келп-тла погибли все последние чистокровные представители негроидной расы.
— И там был ген телепатии? — спросил Хинта.
— Ну, как видишь, мы не читаем мысли друг друга. Но есть мечтатели — я говорю это с уважением — есть мечтатели среди генетиков, которые верят в то, что модификаций келп-тла было значительно больше, чем те, о которых мы знаем, и что у людей Золотого Века был фактически готовый рецепт для создания сверхчеловечества. Они верят в это примерно так же, как я верю в Аджелика Рахна и в ковчег.
— Как же много ты знаешь, — прошептал Тави.
— Ты даже не представляешь, сколько я забыл, — весело отозвался Ивара. — Ну что, Хинта, теперь твоя очередь. Дай ответ на свой же четвертый вопрос. Удиви нас гипотезой о том, кто в Шарту может что-то знать об исчезновении моих друзей.
— Фирхайф, — сказал Хинта.
— Фирхайф, — повторил Ивара. — Ты говорил раньше, что это единственный взрослый, с которым вам с Тави удалось подружиться до меня.
— Ну, это не совсем справедливо, — возразил Тави. — Это Хинта знает его с детства, а я так… В основном я с ним встречаюсь, когда Хинта рядом. Он отличный старик и один из лучших людей, кого я знаю, но я бы не назвал его своим другом в том смысле, в каком дружим мы втроем.
— Ладно, — согласился Хинта, — буду говорить за себя. Для меня он друг. Он машинист тихоходного поезда. А это значит, что он и его помощники — единственные из жителей поселка, кто каждый день поднимается над Экватором. Над Экватором ведь ничего нет — он сверху ровный, как отличная дорога. Я бы удивился, если бы Фирхайф не заметил тогда лагерь, который стоял в нескольких километрах от него.
— Интересно, — сказал Ивара.