— А еще он помнит все и всех. Много общается с людьми. И он помнит времена, когда Шарту еще стоял у моря. Он утверждал, что помнит тамошние тропы. И с ним легко будет поговорить. Он любит, когда его спрашивают о былом. Единственное, что плохо — тебе придется много ему о себе рассказать, потому что он считает, что за истории платят историями.
— Справедливо. Но я почти уверен, что он останется доволен беседой со мной.
— Ты собираешься сказать ему всю правду? — удивился Тави.
Учитель мотнул головой.
— Нет. Хорошие люди сами ищут суть, а не вытягивают из собеседника крупицы разоблачающих фактов. Если Фирхайф хороший человек, он в самом моем вопросе найдет всю нужную информацию обо мне. Мне ведь в любом случае придется рассказать ему о лагере моих друзей и о том, как они исчезли. А то, что я их потерял — это и есть суть последних десяти лет моей жизни, и главное объяснение моей поездки в Шарту.
Тави кивнул. Ивара перевел взгляд на Хинту.
— Ну вот, мы дали четыре вполне достойных ответа на четыре твоих прекрасных вопроса.
— По большей части, да, но…
Хинта собирался вернуться к некоторым прежним темам, хотел попробовать выпытать у учителя сведения о других зацепках, которые воля ковчега оставила в истории. Однако на середине фразы он осекся. Когда он начал произносить это свое «но», у Ивары сделался особенный взгляд — измученный, и в то же время насмешливый, недобрый; он словно говорил: «Тебя гонит вперед твой пытливый ум, и ты забываешься. Но ты не должен забываться. Потому что это путь, в конце которого зала из твоего видения, и в этой зале лежат трупы несчитанных десятков энтузиастов, многие из которых, наверное, еще детьми услышали про ковчег. И вот ты бежишь им вслед. Ты думаешь, что эта тема не сможет растравить твою душу, забрать твое время, уничтожить твою жизнь. Но она сможет. Потому что ты ничем не лучше тех мертвецов. А я устал. И я заслуживаю, чтобы ты меня уважал, не как равного, а как старшего — даже когда мы на «ты», Хинта». Этот взгляд был как поток отравленной ледяной воды, и Хинта ощутил, как сама его распаленная душа остывает и съеживается под ним.
— Нет, — поспешно исправился он. — Просто «да», и никаких «но».
Ивара усмехнулся. Даже Тави, кажется, понял и оценил этот момент — как Хинта меняет свое решение под взглядом учителя — но ничего не сказал. А потом в палату вошел медик — тот самый, который вчера ругался с матерью Тави.
— Тошнит? — с порога спросил он.
— Нет, — сказал Тави, — мне лучше.
— Тогда твой друг поедет вперед, — объявил парень. Шрам у него на лбу быстро заживал.
— Я? — уточнил Хинта.
— Ты, кто же еще.
В палату потянулись робокаталки. Хинта ощутил, как под его матрас проскользнули тонкие руки-захваты, а потом его мягко подняли в воздух и переложили. Медик развернул к себе терминал каталки и набрал на нем адрес назначения.
— Кстати, мы ведь с тобой сегодня еще не здоровались.
— Я рад Вас снова видеть, пта. — Хинта еще говорил, а каталка под ним уже ожила и мягко понесла его прочь из палаты. Потянулись часы новых процедур.
Сначала Хинта попал в отделение лазерной пластики. Там были зеркала, и он увидел себя. На коже, везде, где ее обжег тендра-газ, появился узор из округлых звездочек зажившей ткани. Эти звездочки выбрасывали друг к другу ложноножки и сцеплялись ими, образуя сеть уродливых рубцов. Между рубцами все еще было мокрое, убитое мясо, покрытое смесью из мазей. Цель лазерной пластики как раз и была в том, чтобы разгладить рубцы. Сорок минут Хинта лежал и наблюдал сквозь темные очки лазерное шоу, которое разворачивалось вдоль его собственного тела. Неощутимые, тонкие, как волос, зеленые лучи бегали туда и сюда, сжигая черные струпья, правя, выравнивая то, что не могла исправить природа.
Следующие сорок минут длилась процедура по нанозаживлению — она восстанавливала кожу и от ран, оставленных тендра-газом, и от ранок, нанесенных лазерным скальпелем. Хинта лежал в шипящей пене и ощущал, как все его тело мучительно чешется. Выдержать это было почти невозможно. Он бы не устоял и почесался, но медики заблаговременно предусмотрели ремни для крепления рук пациентов. Нано было пыткой, и когда оно закончилось, Хинта ощущал себя, как после пытки. Но при этом он удивленно заметил, что часть его кожи начала выглядеть бледно-розовой и здоровой — как шрам, которому уже много лет.
После нано, лежа в теплой жировой ванне, Хинта ощутил блаженство. Ванна походила на спасательную капсулу: здесь тело тоже тонуло в какой-то полупрозрачной тягучей жиже. Медики сказали, что для максимизации эффекта мальчик должен эту жижу по себе размазывать. И Хинта послушно вертелся, массировал живот, грудь, голову, гладил самого себя, ощущая, как целебная слизь продавливается между пальцев.
Через сорок минут его переместили в отделение стволовой регенерации. Там он впервые не лежал, а сидел. Его голова была в захватах, а четыре крошечных роборуки с невероятной скоростью вбивали крошечные уколы ему под кожу. Особенно болезненной оказалась стволовая татуировка бровей. Это тоже было пыткой — но после нано Хинта уже не жаловался. Он думал о том, что в каждой из этих иголочек сидит зародыш его нового волоса.
Когда процедуры закончились, наступило время приемных часов. Пришли родители. Хинта тревожно наблюдал за отцом. Тот выглядел так, будто снова пил, но держался лучше, чем вчера. Все избегали по-настоящему больных тем, и разговор шел главным образом о хозяйстве, о том, что теплиц у них больше не будет — если только не случится чудо и им не выдадут кредит на приобретение нового купола. Все напряженно ждали, что придет мать Тави, но она не появилась, и Тави был почти счастлив. В самом конце Лика предприняла осторожную попытку пообщаться с Иварой. Тот дружелюбно отвечал на ее вопросы, она кивала, но вид у нее был такой, словно она не верит ни одному его слову и все еще не знает, кто он.
Когда родители ушли, вернулся медик и сказал, что всем после таких происшествий положена консультация с психологом для ранней диагностики посттравматического стресса. После чего Ивара уехал, а Хинта использовал этот шанс, чтобы, наконец, поговорить с Тави о болезни учителя.
Поздно вечером, когда его друзья дремали, Хинта осторожно соскользнул с койки, постоял на дрожащих от слабости ногах, убедился в своих силах, дошел до постели брата и тихо лег рядом. Больничные койки были широкими, а тело Ашайты — таким маленьким, что для Хинты осталось много свободного места. Он боялся, что случайно выдернет один из проводков, которыми голова и руки младшего были подсоединены к медицинским приборам, но даже ничего не задел. Он лежал долго, потом решился прикоснуться к Ашайте. Кожа у того оказалось удивительно теплой — не горячей, как у больного, но и не просто теплой, как у здорового человека. Нет, в ней было другое, странное тепло. Оно согрело и высушило руку Хинты, как греет и сушит живой огонь — будто он постоял вблизи от одного из природных газовых факелов в погребальной пещере.
— Если ты читаешь мысли, — подумал для брата Хинта, — то ты знаешь, что я здесь. И неважно, что ты в коме.
Тот, конечно, не ответил; и Хинта позволил себе тихо поплакать, пуская слезы в подушку. Когда его глаза высохли, он встал и вернулся к себе в койку. Он наполовину верил, что Ашайта слышал его мысль, но при этом ему казалось, что ничего не будет. Однако одна странная вещь все же произошла. Уже засыпая, Хинта повернул голову, чтобы посмотреть на брата — и увидел, что тот тоже смотрит на него. Глаза Ашайты были широко раскрыты, и в них мерцал фиолетовый свет — совсем как в глазах мертвецов из видения. Хинте показалось, что он закричал от ужаса. Но потом он моргнул и обнаружил, что Ашайта лежит в той же позе, что и днем — он не поворачивал головы и, конечно, в его глазах не было жуткого света. А вот время суток изменилась, и за окном уже горели ночные прожектора. Глядя то на них, то на брата, Хинта решил, что вероятно, не заметил, как уснул, и потом не сумел отличить обрывок сна от реальности. Но эта мысль его не успокоила. Засыпая по-настоящему и уже замечая, как засыпает, он почувствовал себя напуганным — настолько, насколько не был напуган еще ни разу за всю свою жизнь.