Сдача Житомира явилась также следствием крупного недочета в действиях войск фронта в ходе их наступления. Увлекшись преследованием отходящего противника, они не уделили должного внимания закреплению достигнутых рубежей. В результате врагу удалось в районе Житомира прорвать оборону наших войск и, развивая контрудар вдоль шоссе на Киев, к 25 ноября продвинуться на 40 - 60 км. Лишь сманеврировав силами и средствами с менее угрожаемых направлений, фронту удалось приостановить дальнейшее продвижение врага.
В наиболее напряженный период оборонительного сражения большую роль в отражении вражеских контрударов сыграли своевременный маневр и массированное применение на угрожаемых направлениях танковых войск, артиллерии и авиации. Замысел гитлеровского командования прорваться к Киеву был сорван благодаря быстрой перегруппировке 3-й гвардейской танковой армии, отдельных танковых корпусов и бригад, их упорству и активности.
В использовании танковых войск в обороне в этот период по сравнению с предыдущими операциями появилось новое. Так, если в оборонительном сражении на Курской дуге танковые армии, составляя вторые эшелоны, а танковые корпуса - резервы фронтов, использовались первоначально для нанесения мощных контрударов, и только в ходе боев - для обороны второй полосы совместно с общевойсковыми армиями, то в обороне на киевском направлении они с самого начала применялись в составе первого эшелона войск фронта,
Такое использование танковых войск на заключительном этапе Киевской операции было вызвано, во-первых, создавшейся обстановкой, стремлением советского командования прочно удержать киевский стратегический плацдарм для проведения последующих наступательных операций на Правобережье; во-вторых, отсутствием в составе фронта и общевойсковых армий достаточного количества отдельных танковых соединений и частей, которые можно было бы использовать для усиления стрелковых дивизий первого эшелона, нанесения контратак и быстрого выхода на обозначившиеся направления главных ударов противника, чтобы быстро их парировать.
3-й гвардейской танковой армии пришлось, действуя в первом эшелоне фронта и совместно с 38-й армией, отражать контрудары противника на фастовском направлении и в районе Корнин, Брусилов. Позже отдельные соединения нашей танковой армии успешно действовали в полосе 60-й армии.
Характерно также и то, что танковая армия была вынуждена перейти к обороне после развития стремительного наступления, как это было на фастовском направлении. Здесь танковые и механизированные соединения значительно оторвались от стрелковых дивизий 38-й армии и до их подхода самостоятельно вели оборонительные бои.
Вместе с тем такое использование танковых войск в обороне не лишало их маневренных качеств. Напротив, именно благодаря своей высокой подвижности танковые и механизированные соединения быстро сосредоточивались на новых направлениях и во взаимодействии с артиллерией, в первую очередь противотанковой, создавали подвижный бронетанковый щит, о который раскалывались атаки вражеских танков.
О таких маневренных действиях, которые были сопряжены не только с героизмом, но и с величайшим напряжением личного состава, особенно танковых экипажей, мне хотелось бы рассказать на примере 91-й отдельной танковой бригады. Несомненно, речь идет не о каких-то исключительных заслугах этой бригады. Таких соединений в армии было много. Наша танковая бригада была лишь маленькой частичкой той огромной силы, которая отстояла киевский плацдарм.
Начиная с оборонительных боев в районе Фастова, бригаде пришлось действовать совместно с соединениями 50, 21 и 23-го стрелковых корпусов 38-й армии, а с 21 ноября, находясь в оперативном подчинении командующего 60-й армией, с ее соединениями первого эшелона и 1-м гвардейским кавалерийским корпусом.
О периоде действий бригады в оперативном подчинении 60-й армии хотелось бы рассказать несколько подробнее. Во второй половине дня 21 ноября меня вызвал к телефону генерал-лейтенант П. С. Рыбалко. Выслушав короткий доклад о состоянии бригады и ее боевых делах, командарм намеком предупредил, что наше соединение намечено в ближайшее время перебросить на новое направление. Участок обороны, который мы занимали, надо передать частям К. С. Москаленко.
- А вам, - не вполне определенно сказал П. С. Рыбалко, - нужно посматривать на Радомышль.
- Но Радомышль за пределами полосы нашей армии, - пытался я уточнить.
- Ориентируйтесь и готовьтесь, - подтвердил командарм. - Минута час бережет.
Вскоре состоялся второй телефонный разговор, который несколько прояснил положение. Генерал Рыбалко дал понять, что бригада временно поступает в оперативное подчинение И. Д. Черняховского. Приказ об этом уже в пути и в самое кратчайшее время будет доставлен нам. Павел Семенович, наперед зная, что может последовать вопрос о возвращении бригады в лоно родной ей 3-й гвардейской танковой армии, заметил:
- Скоро вернетесь к нам. На новом месте держите свою марку. Желаю успеха.
Приказ долго ждать не пришлось. Как мы и предполагали, наше соединение передавалось в подчинение 60-й армии. Чтобы увеличить боевые возможности бригады, она пополнялась танками, численность которых была доведена до девяноста.
Поздним вечером соединение выступило в направлении на Брусилов. Мне же с группой офицеров штаба было приказано прибыть на командный пункт 60-й армии в Радомышль. После короткой церемонии представления генерал-лейтенант И. Д. Черняховский потребовал доложить боевой состав бригады. Докладом моим командарм остался очень доволен. Бригада представляла немалую силу, тем более, что основная масса ее личного состава прошла через горнило многих испытаний, была хорошо закалена.
Командарм, тщательно рассмотрев мою рабочую карту, указал довольно широкий, в несколько десятков километров, участок, на котором предстояло разместить части бригады. Он пояснил, что это вызвано жестокой необходимостью: надо было усилить танками оборону передовых частей, чтобы сдержать бешеный натиск противника, который, вновь овладев Житомиром, рвался к Киеву. И. Д. Черняховский обратил внимание на то, что нам придется выполнять очень тяжелую задачу.
Командный пункт бригады был размещен в деревне Тор-чин. Мы обосновались в доме пожилого крестьянина В. Д. Войтенко. Четырнадцати или пятнадцатилетний сын его, не спросив отца, стал упрашивать заместителя командира бригады по политчасти полковника Н. А. Тимофеева и начальника штаба подполковника Т. Г. Ефимова зачислить его в состав соединения. Подросток был настойчив в просьбе и всем своим поведением старался убедить офицеров в том, что они не будут жалеть, приняв его к себе, он это докажет делом, например в разведке, а если разведку не доверят, то в любом другом, которое будет ему по плечу. В качестве веских доказательств парнишка выдвигал свое семилетнее образование, занятия в кружке Осоавиахима и то, что он чуть ли не снайпер и только по недоразумению не получил значок "Ворошиловский стрелок".
Привели Войтенко-младшего ко мне на решение его "солдатской судьбы". Потолковали мы с ним "на равных" и, казалось, условились, что под ружье становиться рановато, нужно еще подрасти немного, подучиться, что никто не позволит нам, командирам, рисковать его жизнью и что наша святая обязанность защищать ее.
В. Д. Войтенко, узнав о намерении сына и о нашем с ним разговоре, сердечно поблагодарил за "разъяснительную работу" и, очевидно, продолжил её на свой лад. Войтенко-младший ходил обиженный и молчаливый. Думалось, он усвоил те истины, которые и так и эдак внушали ему, но, как потом оказалось, лишь сделал вид, что усвоил. Наше отеческое отношение к нему он расценил как еще одну возможность убедить-таки офицеров в том, что без него нам не обойтись.
Забегая вперед, скажу, что, когда бригада покинула район Торчина, Войтенко-младший убежал из дома, долго скитался по лесам и дорогам в поисках "хозяйства Якубовского". Чудом ему удалось найти, якобы по условному опознавательному знаку на бортах наших машин. У парнишки нашлись покровители из бригадного медсанвзвода, которые втихомолку приютили сына полка, поставив на все виды довольствия. Об этом я узнал только под Тернополем, когда проводил строевой смотр бригады. Пришлось узаконить пребывание в бригаде Войтенко-младшего. В рядах нашего соединения он прошел до победного мая сорок пятого, потом на многие годы связал свою жизнь со службой в армии. После войны он был водителем автомашины, окончил курсы политработников. В пятидесятых годах, будучи на тактических учениях под Радомышлем, я навестил В. Д. Войтенко, расспросил его о сыне. Старик с гордостью сказал, что сын уже лейтенант. Я попросил передать ему приглашение зайти в гости, когда тот будет во Львове, где я служил в штабе Прикарпатского военного округа. Встреча наша состоялась. Войтенко-младший представился мне тогда как секретарь комсомольского бюро автомобильного батальона.