— Ну! На том участке за кочкой?
— Там. Все метеликом поросло — и крышка. А семена ведь у него хорошие были.
— Боже милостивый, подорожает хлеб, тогда уж ни кусочка человек не увидит!
— Хорошо тому, у кого будет на продажу, — выгадает.
— А как же! Граф в Остшене, тот заработает…
— И на что ему? Он и так небось всякий день сало ест!
— А что ему не есть? Может себе позволить…
— Господи боже мой, вы только поглядите, как оно выходит: мокрый год — плохо, сухой год — плохо!
— Все как-то в точку не попадает. Могло бы и так быть, чтобы немножко дождь полил, а немного и солнце погрело.
— Ишь чего захотели!
— А вы не хотите?
— Не ссорьтесь, бабы, не ссорьтесь! Каждый бы хотел, да что с того хотенья?
Они все чаще поглядывали на небо, и кузнечиха, наконец, поняла, что пора дать пообедать.
— Милые вы мои, вы тут чуточку поработайте, а я сбегаю домой, надо же перекусить чего-нибудь.
— И-и, не хлопочите, мы не голодны, — вежливо отказывались они, но не слишком настойчиво — только так, для приличия.
Едва она исчезла за межой, они, как по команде, прервали работу.
— Кузнечиха-то прямо барыней глядит.
— Все потому, что сам-то у нее кое-что зарабатывает.
— И-и, велики заработки!
— Ох, пригодились бы, пригодились и такие! — вздохнула Агнешка.
— А вам-то что? У вас небось двадцать пять моргов земли, — насмешливо бросила Курчиха.
Агнешку охватила злость.
— Земля? Видели вы эту землю? Один обман, только и всего! Чистый песок!
— В деревне тоже песку хватает.
— А все не так. Все скорей что-нибудь уродится.
— Ой, боже милостивый, уродить-то уродит, да то водой зальет, то солнцем выжжет!
— Эх, только бы здоровье было, как-нибудь уж человек перебьется, — стонала Либерачиха.
— А у вас все еще во рту болит?
— Ох, милая ты моя, иной раз сдается, что уж и не выдержу. Ни поесть чего, ни поговорить…
— Сходили бы к этой дачнице, — может, она бы что посоветовала.
— Была я у нее, была… Говорила мне Захарчукова баба, что ее мальчонке она хорошо посоветовала, когда он недавно хворал… Пошла и я. Нет, ни к чему мне такие советы, — плаксиво рассказывала она, показывая синие, покрытые язвинками, кровоточащие десны.
— Что же она сказала?
— Сырую морковь велела есть, яблоки, лимоны купить. Куда мне лимон покупать? Наверно, грошей двадцать за штуку заплатить надо.
— Лимон, может, помог бы.
— Лимон — может быть. Но морковка? Так только сказала, да и куда мне морковку или там яблоко укусить? Все зубы шатаются, а как возьму что в рот, еще пуще кровь течет.
— У Ровеньков с ребятишками то же самое делается.
— И у Лейеков.
— Такая уж, видно, хвороба на людей напала. Что тут лечить, раз все равно не поможет? Само должно пройти.
— А, конечно!
— Кузнечиха идет, интересно, что она там тащит.
Женщины умолкли. Кузнечиха присела на меже.
— Идите-ка, бабы, идите!
Они шли медленно, по пути вырывая то тут, то там какой-нибудь сорняк. Чтобы показать, что не так уж им не терпится. Между тем у них уже и под ложечкой засосало, потому что из голубого бидона донесся запах кофе, а кузнечиха резала большие ломти светлого, покупного хлеба.
Женщины ели медленно, не торопясь, громко глотая горячий сладкий кофе. Да, уж показала себя кузнечиха, ничего не скажешь! На такой обед они и не рассчитывали. Либерачиха с трудом жевала, отрывая корочки и старательно пряча их за пазуху.
— Внучку снесу, сама-то я корочки уж ни-ни!
Все искоса поглядывали, есть ли еще что в бидоне. Но кофе кончился. Они вытирали губы углами платков, благодарили и шли обратно, осторожно ступая между тонкими зелеными стебельками льна, среди которых буйно росли сорняки.
IV
У Роеков проснулись, и утренний гомон в доме разбудил Винцента. Он встал, потягиваясь, и с минуту соображал, что делать. Но, увидев за окном чистое небо, направился к реке. Вода была молочно-белая, а небо раскрывалось над миром перламутровым куполом. Последняя звезда, запоздалый скиталец по дальним небесным путям, с трепетным мерцанием утопала в глубине небосвода. Седые от росы луга стояли словно в осеннем инее.
Винцент вздрогнул. Было холодно. Щемящий холод шел от земли, холодом веяло от жемчужной воды. Розовый рассвет медленно, постепенно озарял бледное небо.
Он остановился на берегу и торопливо сбросил с себя одежду. Попробовал босой ногой — вода была холодна как лед. Наклонился и плашмя бросился в воду. Его охватило ледяным пламенем, перехватило дыхание. Широкими взмахами он поплыл к противоположному берегу, где в опадающем седом тумане виднелись верхушки высоких кудрявых верб, отсвечивающих серебристым блеском листьев. Вода тихо плескалась, пенилась мелкими кудряшками вокруг его груди, расступалась, послушная ударам рук. Костенели пальцы ног. Он повернул вверх по реке, но напрасно пытался бороться с невидимым течением. Здесь было глубоко. Огромные массы воды неудержимо рвались вперед, мощной струей протекая над илом и песком, одолевали сопротивление человека. Он устал и согрелся. С минуту пытался плыть по течению, лежа на спине, но снова почувствовал пронизывающий холод. Он повернул к своему берегу, к обрыву, отвоеванному у лугов непрестанной работой воды.