— А я и думал про похабное изначально. — Хохотнул он, довольно глядя мне в глаза и дразняще пробигаясь пальцами по спине, и задержав руку на пояснице, мягко подтолкнул идти с ним в сторону дома. — Пока коров не увидел. Я до десяти лет у бабушки в деревне жил. Она уже тогда старенькая была, многое сама не могла делать. Я и коз и коров доить помогал. Потом мать забрала к себе в город, хотя уезжать от бабушки я не хотел, она меня с детства растила, пока мама в городе деньги зарабатывала и пересылала. — Он остановился и, стянув пиджак, накинул его мне на плечи в ответ на порыв прохладного ветра. Я отчего-то застыла под изумрудным потемневшим от воспоминаний взглядом. — Сейчас ехали, коров увидел, и ностальгия такая накатила… Пока к матери не переехал, не подозревал, что счастлив был…
Перехватило дыхание. Может быть, от тени в его глазах. Внутри что-то дрогнуло, посылая в одурманенный алкоголем и его влиянием мозг желание прильнуть к нему. Просто. Просто прижаться. Без цели. Странное желание. Идиотское какое-то. Он стряхнул с себя липкую, неприятную паутину воспоминания и как-то неожиданно шкодно мне улыбнувшись, снова потянул в сторону деревянного бревенчатого дома утопающего в цветах недалеко от дороги.
Когда мы сошли с шоссе на мощенную булыжником подъездную дорогу к дому, он повернулся ко мне лицом и дернул на себя, вынуждая прижаться к его груди. Улыбающиеся губы скользнули по моей скуле.
— Она химера в Vuitton’е и мой пьяный бред… — хриплым полушепотом на ухо, и одно движение, заставляющее меня повернуться к нему спиной, прижаться к его телу и скользнуть по его груди плечами, согласно подсказывающим пальцам, подчиниться слышимой только ему мелодии. — Химера в Vuitton’е и мой пьяный бред…В соборе так людно на фоне тусклых стен… фрау хочет в плен…*
Внутри вспыхнул жар ярким предзнаменованием грядущему сумасбродству, и вторя хриплому полушепоту над ухом, вызвал безотчетную улыбку, когда он мягко подтолкнул бедрами моим ягодицы, подсказывая сделать одно вызывающее, упоительное своим порочным акцентом движение.
— Что за песня? — усмехнулась я, поворачиваясь к нему, и пробегаясь языком по его улыбающимся губам.
— Не знаю. По радио играла, когда я в аэропорт ехал. В тот день, когда впервые встретились. — Фыркнул мне в губы, обхватив одной рукой мой затылок, а пальцами второй пробегаясь по спине от бедра к шее. — Надо бы найти… в голове постоянно крутится, когда я смотрю в твои кошачьи глаза.
— А ты сентиментален, я смотрю. — Должно было прозвучать насмешливо, но оттенка выверенного яда на это не хватило.
— Во мне вообще много хороших человеческих качеств. Ты удивишься. — Усмехнулся, снова направляясь к дому и потянув меня за руку.
Что-то определенно было в этом странном человеке. Что-то пугающее, затягивающее, непонятное. Что-то такое сумасбродное, бредовое, иррациональное, несмотря на его чаще прохладный облик. Диего бы никогда подобное на ум не пришло. Женьке уж тем более. А ему пришло. И я бы ни с Диего ни с Женькой ни в жизнь не согласилась. А с ним… Это что-то зарождалось в груди и будоражило чувства и сознание своей незаконченностью, неоформленностью, неопределнностью… Что-то, заставляющее меня покорно переставлять шпильки по темному, ровному швейцарскому асфальту и поддаваться сумасшествию обуявшему его дурную голову, ведущей его вместе со мной к большому бревенчатому дому, за котором виднелись ангары, а за ними восхитительные белоснежные пики Альпийских гор, которые нежно целовал такой теплый оранжевый закат.
— Слушай, ну я же в платье… — сама рассмеялась своей фразе, вслед за ним поднимаясь на бревенчатое крыльцо. — Господи, да я просто стюардесса и…
— А я костюме от Гуччи за три штуки баксов. Мне почти тридцатник, у меня нефтеналивная станция. — Фыркнул он. — И сейчас буду доить альпийскую корову на ферме Швейцарии. Да кис, я и сам хуею от происходящего. Но мне нравится.
Я расхохоталась, прикрывая ладонью глаза и облокачиваясь спиной о резной деревянный столбик на крыльце, пока Паша решительно звонил в дверной звонок. Вышедший фермер чем-то очень походил на героя из рекламы продукции «веселый молочник», что вызывало у меня неэтичное желание заражать в голос, пока Коваль на чистом немецком изъяснял свое сумасбродное желание. Я глумливо ожидала отказа. Но «веселый молочник» меня удивил. Он громко и добродушно рассмеялся, отказываясь от протянутых Пашей франков и наказав обождать пять минут зашел в дом.
Что говорить, но швейцарский коровник был нечета нашим отечественным. Здесь было даже чище, чем у меня в квартире. И пахло приятно. Широкий, деревянный, начищенный до зеркального блеска амбар. Лощенные от ухода и счастья коровки, как будто сошедшие с идеальной рекламы. Я, не веря происходящему, периодически прикрывала рукой рот, сдерживая рвущийся наружу смех.