Когда я ехала с занятий домой и мрачно думала о своем психическом расстройстве, меня тормознули гаишники. Я разозлилась, потому что страховку в бардачке не смогла найти. Когда гаер стал намекать на взятку, я обнаружила, что кошелек на работе забыла. Взвыла от злости и отчаяния, чем его напугала. Он отпустил с миром. Но в жопу. По крайней мере, я бы так на его месте подумала.
Меня трясло от смешения эмоций. За эти четыре дня все валилось из рук. Разбила любимое блюдо из венецианского стекла, испоганила французский зерновой кофе, случайно пролив в пакет воду, когда поливала цветы на гарнитуре (опиздюлился, разумеется, Женька, не убравший упаковку в шкаф, но легче от этого не стало), и в постели со своим лучшим другом, с моим нежным и заботливым Женькой, которого я так жестко объебала, я представляла другого мужчину. На работе меня все раздражали, хотя ходила я туда всегда с удовольствием, и выработанная годами улыбка, как механизм защиты на всякий дискомфорт, не сходила с моих губ. А еще я домой не спешила, иногда тупо катаясь по городу и заезжая на чаи к подругам или тратя время в торговых центрах, чтобы протянуть до вечера, купить бутыль итальянского белого сухого и включать на повтор избранный трек в машине, припаркованной у дома. О да, этот трек мне заходил, а под вино особенно. Я все чаще возвращалась к чистому воздуху Швейцарии, к его ебанутому порыву подоить коров. К его сраному движению, когда он прижимал меня к себе, шепотом напевая слова этой простой, но так дробящей в пыль песни. «Она химера в Vuitton’е и мой пьяный бред»… Его голос забитый в память, распылял мой мир, горяча алкоголь в крови и зажигая меня томлением. «Фрау хочет в плен», и сука, фрау этого действительно хотела. Просто впечатывало в кожаное сидение, и на ум приходили сраные потеки его крови на моей внутренней стороне бедра, когда я под столом расцарапала его руку. Вспышкой в памяти его тыльная сторона ладони с сукровицей и потемневшие от похоти и злости изумрудные глаза — «я ж заставлю тебя, сучку, зализать».
Я наслаждалась даже ебанным предательством, о да, целовать проститутку на моих глазах это ебанное предательство! — в его доме, на кухне. И думала, что зря не отдалась прямо там. Что зря не взяла его. Мысли о лесе я тщательно избегала, воспроизводя это воспоминание с закрытыми глазами, когда подо мной извивался Женька. Что и не говори, а в сексе главное эмоциональный настрой. Только это и ничего больше. Странно осознать такой простой факт на двадцать шестом году жизни, когда половых партнеров было двузначное число. И лица их не вспоминались. Кроме одного. Кроме блядского прожигающего взгляда.
Съехав с дороги на обочину, я сжала голову руками, не понимая, почему так колотится сердце, и что нужно выцепить в дикой буре внутреннего состояния. Откинулась на сиденье и прикрыла глаза, стараясь дышать ровно и размеренно. Нужно успокоиться. Нужно. Успокоиться.
А перед глазами снова его проклятый образ. Его сучий, неповторимый образ.
Господи, я подвисла, застопорилась на одном мужике. На ублюдке, хитром, сволочном с жесткими губами, сильными пальцами и с ума сводящей хрипотцой в голосе. «Киса». Ублюдочное и невыразительное обзывательство, которое используют для шлюх, чтобы не утруждать себя запоминанием их имен.
«Имя тебе не подходит». «Кошачья грация, кошачьи глаза» — услужливо подкинутые воспоминания взбудораженному разуму, будто в попытке оправдать Коваля.
«Думал, не остановишь». «Конечно, тормознул бы»…
И эффект разорвавшейся бомбы. Атомной. Разбившей мир до структурных единиц, бестолково мельтешащих, и пытающихся собраться в такие ненужные образы реалий.
Мне это не нужно. Не сейчас.
Машину развернула через две сплошные, по-моему, едва не спровоцировав аварию. Стрелка спидометра доходила до ста, когда я бросила туда взгляд в последний раз. Я так вообще в жизни не водила, нагло выезжая на встречку, подрезая и вырезая всяких ебучих слепых черепах, едва тащившихся по городу. В голове сумбурный мрак разбивали алые всполохи ярости, когда приходилось сбавлять скорость чтобы не врезаться.