Даже Васильевский Остров, или Питер – город-кровопийца, кормившийся за счёт рабов и невыгодной навязанной соседям торговли – и близко не дотягивал. Слышал, что на территории Орды есть пара крупных городов, но Младший так и не добрался до них. И вряд ли те города можно было сравнить с таким мегаполисом.
Гамбург явно жил не только торговлей. Тут было и производство. Всего было много – и рынков, и магазинчиков, и мастерских, и заводов (можно было разглядеть вдали их трубы). Толпа на главных улицах была такой плотной, что в ней приходилось лавировать, чтобы не столкнуться с кем-нибудь.
А уж люди… В отличие от Польши, однородной, белой и славянской, их масса тут была более пестрой. Как вода в трубе или фарш в мясорубке, она смешивалась на главных улицах и площадях.
Младший ошалел от космополитичности. Питер теперь казался ему деревней. Большинство людей выглядели обычно. Но некоторые… татуировки на лице и лбу, причем сложные, серьги и кольца в носу, и странные прически, и даже цветные волосы. И тут же рядом лысые или бритые налысо, а чуть подальше – бурнусы, хиджабы, чалмы, бурки, никабы и куфии. И прочее, чему он не знал названия.
Какой-то восточный человек, проходя мимо, поправил повязку на глазу. Саша успел заметить плёнку катаракты и вспомнил Яшу из Уфы. Дежа вю.
А вот у троих проходящих мужиков небольшие респираторы на лицах.
«Есть такие люди, «поехавшие», в Европке, – объяснял им как-то Борис. – Боятся вирусов, химии и радиации настолько, что на улице изолируются от всего. По мне, так это полная дурь. Всё равно все помрем».
Некоторые ходили в длинных плащах с капюшонами, закрывающими пол-лица, похожих на костюмы химзащиты. И не поймёшь, кто они: торговцы, монахи, бродяги или лутеры-сталкеры. Они могли просто следовать местной моде, а могли оказаться тоже «поехавшими» на почве безопасности.
Борис предупреждал, что в городе есть преступность. Туда, мол, стекается вся гадость с побережья. И потоком идут переселенцы из более голодных земель бывшей Германии и даже сопредельных стран.
Но пока Младший ничего опасного не заметил. Может, из-за того, что в центре было много полицейских, а кое-где демонстративно висели камеры. Подключены ли они?
В общем, тут было почти всё, что можно найти в мире после конца света.
Разве что ни одной Бабы-с-бородой, которыми пугал детей из Прокопы дядька Пустырник (показывая малышам фото с какого-то старого песенного конкурса), он не встретил. Впрочем, ещё не вечер.
«Город контрастов». Странное тут соседствовало с красивым, старое с новым, разумное и вызывавшее зависть – с тем, что казалось ненормальным. И здесь не только речь иная. Запахи другие, воздух и, казалось, даже сила тяжести не такая. Спасало то, что Младший уже привык к частым переменам. Хотя нельзя сказать, что радовался им. Но впитывал всю информацию, какую мог.
По рельсам, дребезжа, катился красный трамвай, запряженный лошадьми. Интересно, сколько стоит билет? Но, в любом случае, лучше он пока пройдется ножками.
Дальше к северу был арабский квартал, а за ним турецкий. В них Саша не задержался, только заглянул. Наверное, городской магистрат распределял места для жизни иноземцам. А может, люди просто сами селились ближе к своим.
Посмотрел издалека на мечеть с высокой башней, с которой муэдзин созывает правоверных на молитву. Увидел мужчин с длинными бородами, сидящих на ковриках и подушках по-турецки и что-то покуривавших и прихлебывающих из мисочек-пиал. Видел чинно плывших или тихонько семенящих вдоль дороги женщин в платках, закрывающих волосы. Или с чадрой на лице (после Уфы Александра было этим не удивить, и он даже знал, что накидки бывают разных видов, вплоть до скрывающих всё, только путал их названия). А одна прошла с ног до головы закутанная в черную ткань, с единственной прорезью для глаз.
Рикшами, ослами, лошадьми и восточными сладостями на базарчиках Александра было не удивить, и он пошёл дальше.
Место, где жили вроде бы бывшие соотечественники, его тоже не привлекло. Он понял, куда попал, увидев вывеску: «ПРОДУКТЫ».
И в окне табличка: «Всегда в продаже гречка, сметана, чёрный хлеб».
Странный набор деликатесов.
Этот район был не самый бедный, но с самыми высокими заборами, тогда как в кварталах немцев ограждения были символические или их вообще не было. Во дворах дежурило по собаке, и они дружно облаяли странника. На окнах – решётки, соседи предпочитали отгородиться друг от друга. Даже небольшая церковь – за забором и с решётками. Людей на улицах мало, и одна кучка парней показалась Младшему подозрительной. Все в поношенных спортивных костюмах, сидят на корточках. До него доносились обрывки фраз, в которых немецкие слова смешивались с русскими.