От изумления рот Андра снова раскрылся, глаза перестали моргать. Теперь он понял, почему арендатора Вайнелей считали сумасшедшим, придурковатым, чудаком, у которого в голове не все в порядке.
— Вы все это из книг вычитали?
Иоргис Вевер отрицательно покачал головой.
— В моих книгах ничего такого не написано. Их писали священники, господа, бары, хозяева, хозяйские сынки! Но помни мои слова — придет время, и вы напишете сами… Когда-нибудь Мартынь Упит начнет писать.
Мартынь Упит, который с трудом разбирается в книге с псалмами и три кривых крестика чертит вместо подписи?.. Это уж слишком смешно, этого нельзя выдержать! Рот Андра открылся во всю ширь, парень рассмеялся до слез. Но Иоргис, казалось, ничего не замечал.
— Тогда у вас откроются глаза, и тогда некоторым будет плохо… Их ужас тогда охватит!.. Но мне никто не сможет сказать, что я тоже крал… Хотя и буду я уже на иецанском погосте — не хочу, чтобы, проходя мимо, говорили: «Здесь тоже лежит один из этих сволочей… он тоже был таким же вором…»
Но вдруг он спохватился, оборвал речь и посмотрел на Андра таким сердитым и презрительным взглядом, что у того смех застрял в горле, схватил ведро, вылил остаток воды на землю и пустился в обратный путь, ступая босыми ногами по конскому щавелю.
— Передай поклон матери и хозяйке!
«Передай»… вечно что-нибудь да неси — кулек с крупой сюда, привет обратно, и это в воскресный день! Снисходительно улыбаясь, Андр посмотрел ему вслед. Какой вздор он тут молол, половины и то не запомнить! Чудаковатый, свихнувшийся человек; мать права: это книги вскружили ему голову.
Стало приятно от сознания, что ему ничто не заморочило голову, что мысли у него ясные и правильные. Он спускался, нарочно широко выбрасывая ноги и топча поросший сорняками склон. Но, приближаясь к дороге, он увидел, что кто-то идет от станции, и чуть было не сел переждать, пока путник пройдет мимо. Встреча с чужим для него всегда неприятна. Но вспомнил, что сказал Иоргис Вевер об усах и маминой юбке, и устыдился. Пусть будет что будет, ведь не съест же!
Да, это был не из тех, кто кусается. Карл из Заренов — хороший друг; один год вместе посещали училище у Саулита. Хотя Карл старше Андра на два года и учил немецкий язык, но совсем не гордился этим и считал его своим приятелем. Невысокого роста, с красивыми темными волосами, тихий, почти такой же застенчивый, как Андр, он совсем непохож на сына собственника, да еще к тому же церковного старосты.
Карл нес из лавки что-то завернутое в синем платочке. Увидев друга, улыбнулся так ясно и так сердечно, что не оставалось никаких сомнений в его расположении. Рука у него твердая, мозолистая, как у простого батрака. Андр знал, что дома он главный работник; батраки неохотно нанимались к Заренам: хотя хозяйка хорошая и совсем не скупая, но ей частенько приходилось забегать к соседям за мукой, а мясо в доме почти не видали. Хозяин — тихий и добродушный, но, говорят, больной, и когда, подозрительно расслабленный, возвращался домой с мельницы или церкви, то по два дня не вставал с кровати; хозяйка поила его тминным чаем и клала на голову смоченное в холодной воде полотенце. Зарен жаловался, что страдает желудком и в корчме более трех стаканов будто бы никогда не пил. Хозяйка иногда прикидывала: выехал утром в восемь, теперь одиннадцать ночи — не слишком ли долго для трех стаканов? И шляпу с трех стаканов тоже потерять трудно, как было в прошлый раз. Но нельзя донимать больного человека, пусть будет так, если он к тому же говорит, что вот-вот умрет.
Карл, заметив перевязанный палец Андра, спросил, что случилось, начались воспоминания и рассказы, как у Мартыня Упита. В училище Карл Зарен однажды прищемил дверью палец, хорошо еще, что на левой руке и можно было писать… Воспоминания об училище свежи и ярки, — большими парнями пошли учиться, прошло всего четыре года. Если уж разговорились, никак нельзя пройти мимо случая с учителем Саулитом, над которым еще теперь смеялась вся волость. Однажды Саулит пришел в класс, порядочно выпив, и в этом не было ничего необычного, но в этот день в классе было слишком жарко, и он заснул, сидя у стола. Самый большой шалун — Эдвард, сын станционного Кугениека — подкрался и засунул ему в карман испачканную мелом тряпку. Когда учитель проснулся, потный от жары и похмелья, и полез за носовым платком, чтобы утереться, то вымазался, как мельник, на черта стал похож. Все двенадцать негодяев так хохотали, что попадали со скамеек. Саулит, не в силах справиться с ними, побежал через двор в волостное управление — жаловаться писарю. А там шло собрание, вся волость съехалась. Можно себе представить смех и веселье, когда вбежал учитель, размалеванный, как ряженый цыган на рождество. Из-за этого случая, а может и по другим причинам, священник скоро уволил его, и теперь он нанялся к писарю чем-то вроде помощника.