— Берет хорошо, — сказал он, проводя наискось большим пальцем по лезвию. — Только насажена низковато, вечером придется перевязать. — Оглянулся еще раз и рассмеялся. — Добра здесь Бривиню хватит, только бы вёдро было, — убрать честь честью. Ну, становись вереницей!
Он начал второй ряд, все выстроились за ним — Галынь, Андр, потом Либа, Анна и Лиена. Браман топтался, словно не мог дождаться, когда Лиена отойдет подальше и даст ему место. Размахнулся, закряхтел и хватил так, точно собрался траву не косить, а рубить. Что поделаешь, косьба — не его дело. Шагов через десять воткнул косу в кротовую кочку, схватил пучок травы, стер с косы землю, потом точил-точил, ругая батрачек, которые весной, судача про парней, только прошлись граблями и не разровняли землю как следует. Какая коса выдержит, когда косить приходится голую пашню!
Начиная третий ряд, старший батрак выругался вполголоса: Браман словно зубами изгрыз край своего прокоса, — как тут ухитришься, чтобы не осталось ни клочка нескошенной травы. Вслух браниться не стоило, Браман и так уж сердит, примется еще орать, всех соседей на ноги поднимет. Один только Галынь, не торопясь, держался почти вровень со старшим батраком, остальные отстали на полряда. У Андра черная полоска пота уже побежала от уха по щеке за ворот; Лиена раскраснелась, закусила нижнюю губу. Ну а на остальных двух батрачек и смотреть не стоило, — они не надорвутся. Мартынь Упит приказал Андру и Лиене:
— Как дойдете до края — идите косить у родника и вокруг кустов, там все равно вереницей не растянуться.
Лиена подарила его взглядом, который выражал больше, чем благодарность. Либа с Анной тоже остановились и переглянулись, Либа ехидно улыбнулась: как же! один — маменькин сынок, закадычный друг, его можно и побаловать, а другая — известно, смазливая на рожу…
Принесли завтрак, и хозяин Бривиней пришел посмотреть на покос. Браман первым растянулся на скошенной траве, положив под грудь охапку, чтобы свободнее действовать руками, и, придвинув поближе миску, старался поддеть ножом самый большой кусок мяса. Толстых ломтей сегодня не было, он подцепил два тоненьких, вытащил на край миски и свирепо скосил глаза, не скажут ли чего другие. Но девушки скромно ждали, пока он возьмет, а старший батрак даже не садился, всем своим видом показывая, что пора, наконец, этому обжоре набить брюхо и дать место остальным.
Обходя покос, господин Бривинь удовлетворенно покашливал. Сенцо в этом году будет, обязательно будет, если только тот, изверг, опять не нагонит дождевой тучи как раз в то время, когда трава просохнет и настанет пора возить. Поработали сегодня неплохо, к завтраку почти до самых родников добрались, это было больше, чем требовалось. Прокосы он узнавал. Вот этот, здесь — Мартыня, по ширине размаха видно, и впору кататься по нему. Гладко косила и Либа, но не размашисто, чтобы вечером не пришлось натирать ноющие бока скипидаром. Браман, казалось, не косил, а рвал зубами. Бривинь поворошил ногой скошенную траву, так и есть! — целые кусты торчат под рядком: как только сгребут, придется пустить скотину, чтобы овцы объели и люди не смеялись над плохо скошенным лугом. Браман покосился на хозяина: посмотрим, не скажет ли чего? Тогда кое-что услышит про своих батрачек, — как они лодырничали, судача о женихах, и такие кротовые кочки оставили, словно бугры на вспаханном поле, услышит и про тех любимчиков, которых послали окосить кусты, пока остальные в этой чертовой травище ломали косы — много, много чего еще узнает.
Но хозяин, точно догадываясь о намерениях Брамана, только потряс бородой и еще раз кашлянул. Старший батрак подмигнул остальным и шепнул:
— Взял бы косу, малость бы жирок порастряс.
Да разве он может? — усмехнулся Галынь. — У него сердце больное.
У него все болит. А кто за мое сердце беспокоится? Такой же вот был и старик в Яункалачах. Пришел на покос, — солнце жжет, как печь в овине, а он в полушубке, ходит и ворчит: «Сволочи этакие, разве за утро столько надо скосить. Простокваши больше выхлебаете, чем пользы от вас». — «На язык-то вы горазды, — говорю ему, — а нет чтобы показать пример, с косой впереди всех». — «Ах ты, молокосос, думаешь, я в своей жизни не косил?» — «Чего там думать, показать не мешало бы!» Под него точно огонь подбросили. Сплюнул, скинул полушубок и пошел. Ну, косить умеет, почему бы и нет, это не книгу читать. Детина высоченный, костлявый, вроде моего вороного: прокос и у меня не узкий, а он ради похвальбы хватил раза в полтора шире. Дошел один ряд и бросил косу: «Вот как надо косить!» — «Один ряд, — говорю я, — это и хозяйка языком слижет. А мы здесь часов с трех утра и до обеда будем надсаживаться, вот в чем разница». Стыдно ему идти на попятный, попробовал держаться с нами вровень. А я за ним по пятам, не даю остановиться, дух перевести. У меня, понятно, у самого спина давно мокрая, на ладонях волдыри вздулись. Ну, а наш старик словно выкупался, он и так горбатый, а тут нос чуть не до колен достает. Выругался и, сердитый как черт, с руганью поплелся домой. Дома сразу запахло сердечной настойкой, а вечером старуха пришла к моей матери за пузырьком скипидара: «У старика на пояснице, — говорит, — словно каравай хлеба».