Хозяйка толкнула его в бок.
— Ты не суйся! Что ты понимаешь!
Мартынь только свирепо зыркнул глазами: сбежались поглядеть на чудеса! Валек он не тронул, но постромку со стороны борозды затянул потуже. Потом отвинтил резак и привинтил его плашмя, рядом с дышлом.
— Этот резак нужен для дерна, когда целину поднимают, или на осенней зяби. По навозу он ни к чему. — И снова двинулся по борозде. Сразу стало видно, что теперь совсем другое дело. Пахарь уже не скакал по борозде, плуг шел плавно, пласт опрокидывался сплошной лентой, наверху не оставалось и соломинки навоза.
Начав третью борозду, Мартынь показал, что можно управлять плугом и одной рукой, а другой не торопясь достать кисет с табаком. На четвертой — во рту Мартыня уже дымилась трубка, но он не пускался ни в какие разговоры, откинул голову, распрямил спину, а ноги двигались так легко, точно он всю жизнь шагал за этим немчугой. Вспаханная земля ложилась ровно, навоз исчезал, словно его и не бывало. Андр уныло поглядел на свою ершистую борозду. У хозяина Бривиней складки на лбу уже не было, он погладил бороду, все еще любуясь на великолепную заграничную новинку. Когда Мартынь вернулся и на повороте легко перекинул плуг, он прочувствованно сказал:
— На будущий год будем пахать четырьмя немецкими плугами. А старье останется для картошки.
Весело щебеча и пересмеиваясь, возвращались домой женщины: новый плуг сулил Бривиням большие перемены. Лизбете с гордостью взглянула на мужа, который шел впереди, высоко подняв голову. Батрачки, работавшие на капусте, тоже хотели узнать про новый плуг, и хозяйка остановилась рассказать во всех подробностях — об этом событии должен знать каждый в Бривинях.
Осиене забежала на свой огород. Треть пурвиеты, рядом с хозяйской капустой — участок, отрезанный прямо от поля. Сколько раз она ни заходила бы сюда, всегда вспоминала, как хотелось ей получить этот участок за хлевом, где картошка вырастала крупная, но водянистая, в дождливое лето даже покрывалась пятнами, а овес ложился и сгнивал. Как взглянет на три хозяйских гряды с морковью, в сердце так и кольнет: даже с этим не могли примириться, чтобы у испольщицы тоже что-нибудь да выросло, хоть бы было детишкам что погрызть. Обиднее всего, что Бривини поступали так не из скупости, а просто чтобы виднее была разница между огородами хозяина и испольщика-бедняка…
Прежде чем опуститься на колени, Осиене еще раз посмотрела, где это орут Катыня и Пичук. Но они были внизу, в конце прогона: должно быть, направлялись на пастбище к Маленькому Андру. Вот и хорошо, хоть немного отдохнешь от их бесконечных шалостей. Не добрались бы только до льняных мочил или до ям, оставшихся на месте вывороченных камней, — в этих ямах блестела черная вода; она решила время от времени посматривать в их сторону. Но как присела у бобов, так и думать позабыла… Из-за уборки сена, вывозки навоза и других работ она запоздала с прополкой по крайней мере на неделю, мокрица разрослась высокая, сочная, свиньям на сечку — лучше некуда, но бобы совсем не поднялись, хотя и начинали уже цвести, верхушки облепила подозрительная черная пыльца: верно, и в этом году их пожрет долгоносик. Дорожка между грядками чересчур узкая, сама гряда с бобами слишком широкая, до середины не дотянешься. Она сердилась на Осиса, что совсем не смыслит в огородничестве — позабыла, что весной сама всем распоряжалась. Что поделать, такой уж у нее характер — все искала к чему бы придраться, за что погрызть, — душа всегда полна черных дум, как те ямы из-под камней полны черной водой. Радости от немецкого плуга и от красивой пашни — как не бывало; плотно сжав губы, она выдергивала разросшуюся траву, сердито обрезала облепленные землей корни, а чистые стебли собирала в аккуратные кучки. Мысли перебегали от одной заботы к другой. Казалось, в жизни повсюду торчат мокрые грязные корни, и чем больше их режешь, тем тяжелее становится ноша. И ничего с этим не поделаешь, такой уж у нее характер…
Девушки щебетали тут же рядом, иногда разражались веселым смехом. Осиене вспомнила то время, когда она, так же весело смеясь, полола огород хозяйки Вецкалачей и думала о Яне Осисе: мастер на все руки, непьющий малый, тихий, хороший парень, которого все ценили, — легко мог бы стать испольщиком, если б только нашел толковую работящую жену… Разве эти хохотушки знали, какова жизнь с ее нескончаемой работой, бедностью, с заросшей мокрицей третью пурвиеты на краю хозяйского огорода и вечными заботами о детях…
Во двор вошла Лизбете и позвала ее. Осиене нехотя поднялась и пошатнулась — кружилась голова, под ложечкой сосало. Но хозяйка кивала ей так встревоженно и держалась так таинственно, что всю досаду как рукой сняло, Осиене стряхнула землю с юбки и поспешила на зов. Перешагнув через порог, хозяйка обернулась и приложила палец к губам — надо потише. Обе на цыпочках прошли людскую, не спуская глаз со старика. Он лежал тихо, еще больше вытянувшись, серо-желтый, как опавший лист. Лизбете пододвинула Осиене стул, сама примостилась на своей кровати. Так и застыли обе, глядя в отворенную дверь, вытянув шеи, подперев руками подбородок.