Старый Бривинь лежал неподвижно, только шуба на животе колыхалась. Высохшие пальцы, от которых остались только длинные шишковатые кости, кожа да синие жилы, скребли по груди, непрестанно скребли, словно силились что-то схватить и не могли.
Испольщица опустила руки на колени, покачала головой и нагнулась близко-близко к хозяйке. Прошептала так тихо, что больной не услышал бы, даже если бы не был глух:
— Да… Теперь уж подходит… Теперь пришла…
Мгновенно просияв, Лизбете зашептала еще тише:
— Может, даст бог… Но, — спохватившись, сделала грустное лицо и выдавила из груди тяжелый вздох. — Все лето ему плохо… Но разве узнаешь… вот уж две недели так скребет.
Нет, нет — Осиене знала точно. Она ведь видела, как умирали старый Осис и отец Вецкалачей. Когда умирают, скребут по-особенному, как будто у человека изнутри что-то хочет вырваться и проскользнуть меж пальцев. Это уж верно. Теперь остается только ждать, в любой час может прийти.
Лизбете с удовольствием слушала, как испольщица подтверждала ее собственные надежды, но окончательной уверенности у нее не было. После обеда они сидели вдвоем с мужем и тоже наблюдали за стариком. Но когда Бривинь, покрутив бороду, вышел распорядиться по хозяйству, она снова вздохнула, только на этот раз с облегчением, и мимоходом ласково посмотрела на старика, который лежал совсем тихо и только скреб и скреб свою шубу.
Она деловито оглядела комнату. Станок уже вынесен, если выбросить еще кровать — для поминального стола места хватит, похороны Бривиня нельзя устраивать как попало.
Бривинь погнал Тале за отцом, который на острове пахал свое паровое поле. Отвел его подальше за кучу хвороста — теперь даже на дворе говорили вполголоса, чтобы не вспугнуть ту, которая обычно любит приходить тихо, крадучись.
— Тебе, Ян, придется запрячь в телегу чалого и отвезти мешок солода к Ритеру, чтобы смолол. Старик как будто собирается — как бы не остаться на поминках без пива.
— Да уж придется свезти. Кадки и бочки нужно закатить в реку, верно, рассохлись, — обручи спадают.
— Лишь бы оно у нас не скисло, — проклятая духота, все сено преет, даже ночью не становится прохладнее.
— За пиво не беспокойтесь, вода в колодце высокая, спустим туда бочки, можно ручаться, что две недели продержится. Одна забота — как бы не скисло, пока стынет.
Пришлось оставить на поле плуг и ехать на мельницу, но Осис не обижался. Варить пиво — для него большая честь, и он ее никому не уступит. Солод высушили еще прошлой осенью, когда в последний раз топили ригу, ведь неизвестно было, когда старик отойдет. Но зерно отсырело, при таком слабом ветре подмастерье Ритера только изомнет его — это Осис сказал с хитрецой: если пиво не удастся, то будет виноват солод, а не пивовар.
В сумерках закатили в реку кадки и бочки. Это было дело Маленького Андра. Он не мог удержаться от радостного крика, когда широкая кадка, подскакивая как огромное колесо, скатилась в реку и встала на дно, забрызгав водой весь мост. Малыша скакали, хлопали в ладоши и кричали так, что, казалось, клены покачнулись на горке; разгневанная Осиене выбежала и погрозила им кулаком.
На следующий вечер в кухне горела хозяйская лампа в облаках пара; сусло, которое цедили в кадку, деловито журчало; Маленький Андр, сидя на корточках, накаливал на шестке камни; сам пивовар переливал жидкость из корыта в ведро и относил к накрытой кадке, которую выставили посреди двора; два полу-бочонка, пропаренные кипятком, стояли рядом на травке. Дети Осиене, выпив штоф теплого сусла, долго не могли заснуть от восторга — как весело, когда дома собирается умирать больной старик!
Когда бочонки были спущены на двух новых вожжах в колодец, Осис едва удержался, чтобы не хлопнуть хозяина по плечу.
— Ну, теперь пусть хоть завтра отходит!
— Посмотрим, что будет, — благоразумно ответил Бривинь.
Но старый Бривинь не отошел ни завтра, ни послезавтра, на даже после послезавтра. Лизбете уже отобрала на убой барана и овцу, ту самую, которая еще весной на Спилве расколола копыто о камень и все время ковыляла с обвязанной ногой. Поросенок на холодец, поставленный в отдельную загородку, отчаянно визжал, когда свиней выпускали на выгон, по вскоре утих и только обнюхивал, достаточно ли теплое молоко налито из подойника в корыто. На скуку он не мог пожаловаться: с ранней весны облюбованную на поминки телку тоже не выпускали, чтобы не худела, бегая от оводов; для нее косили зеленый корм, поили три раза в день, чтобы жаркое получилось нежнее. Однако телка была менее довольна своей настоящей и будущей участью, успокаивалась только к ночи, когда скотина была дома, а когда оставалась одна — ревела с утра до позднего вечера, так что разбуженный поросенок высовывал голову из сухой подстилки и вопросительно хрюкал.