Андр красиво убрал клеть березками, которые начали уже горьковато пахнуть. Дверь нужно оставить приотворенной так, чтобы и проветривалось и чтобы не влезла чужая кошка. Прейманиете вспомнила, что покойник когда-то обещал Прейману заплатить за две кожаных седелки деньгами и дать в придачу треть пуры конопляного семени. Деньги отдал, но конопля в том году не уродилась, а потом позабыл. Ну что ж, там каждому зачтется — и добро и зло…
Под вечер Бривинь привез новый гроб. Слегка подвыпивший, оживленный, он ловко спрыгнул с телеги и хлопнул ладонью по крышке. Женщины вышли посмотреть. Это был невиданно роскошный гроб, обитый черной материей с белой зубчатой оборкой по краю крышки. Ручки и ножки оклеены серебряной бумагой, на крышке серебряное распятие. Девушки только ахали от удивления.
— Сколько же стоит? — тихо спросила хозяйка.
— Шесть рублей, — так же тихо ответил Бривинь и, улыбнувшись, погладил бороду.
Лизбете тоже едва не улыбнулась, но вовремя спохватилась. Глаза у нее красные, но во всем теле и в движениях какая-то особенная легкость, какая-то живость, будто сброшена наконец давнишняя тяжелая ноша.
Либа Лейкарт с воодушевлением отмывала угол, где прежде лежал старик, — совсем трухлявая и изгрызенная древоточцами кровать уже выброшена на поленницу — такую только на дрова. Оказалось, что старик, скотина, иногда тайком плевал и за кровать — всю стену пришлось оттирать голиком да золой и ошпарить кипятком. В другое бы время Либа морщилась, бранилась и жаловалась на тошноту, а теперь думала только о том, как будущей зимой ее кровать будет стоять в этом лучшем углу комнаты, прямо напротив окна, и как при ярком свете по воскресеньям будет красоваться на ней новое одеяло с полосками цвета зеленого мха.
Осторожно опуская ведро в колодец между бочками, Большой Андр говорил отцу:
— Теперь уж до воскресенья ваше пиво не скиснет.
— Теперь ручаюсь, — живо отозвался испольщик.
Маленький Андр и хозяин договаривались, как украсить дорогу. Что зелень нужно втыкать до самого большака у границы Бривиней — в этом не было сомнений, таков старинный обычай. Хозяин полагал, что в летнее время можно обойтись молодыми березками, — этого добра в роще хватит. Андр решительно возражал. Во-первых, за мостом, где растут кусты, березки совсем пропадут, втыкай не втыкай. К тому же они быстро вянут, можно нарубить только в воскресенье утром, и то к вечеру отвиснут как тряпки. Разве мало елочек на выгоне Осиса? В субботу после обеда он пустит скотину в каменистую низину и нарубит, а вечером оба с Большим Андром возьмут лошадь и съездят на гору. Здесь, возле двора он воткнет две елки побольше, чтобы походило на ворота, у большака тоже. Получится расчудесно. В конце концов Бривинь согласился, что елочки будут красивее, — так и порешили.
Когда поили лошадей у колоды, неожиданно прибежал сумасшедший таратора Карл Берзинь. С длинной палкой в руке, запыхавшись, озирался, словно искал что-то.
— Иду я мимо стекольного завода, — забормотал он без передышки, — иду мимо стекольного завода и вижу: из-за кустов поднимается дым, Бривини горят. Надо пойти поглядеть, что там.
Кто не знал дурачка Карла, которому вечно чудились пожары, но Ванаг на этот раз, непонятно почему, страшно рассердился, даже краска выступила на щеках. Топнув ногой, крикнул:
— Где горит? У тебя в башке горит! Живо убирайся со двора!
На слабоумного окрик не произвел никакого впечатления, он бессмысленно смотрел на трубу жилого дома, которая спокойно дымилась: Лаура в кухне варила похлебку на ужин.
— Горит и не может сгореть. Это не то, — сказал он, качая головой. — У стекольного завода я смотрю — поднимается такой густой дым, такой черный, такой красный, — синий и красный…
Андр Осис поставил полное ведро на сруб.
— Что ты болтаешь? Иди сюда, напейся и уходи!
Карл пил долго, в животе булькало, как у лошади, и сам, кажется, не догадался бы кончить, если бы Андр не отнял ведра и не вылил остатки в колоду. Берзинь еще раз огляделся кругом и снова покачал головой.
— Нет, здесь не горит, — значит, еще где-то.
И ушел так же торопливо, как пришел.
— Ни к черту не годится наш волостной старшина, — ворчал Ванаг, сердито глядя ему вслед. — Давно бы надо этого в Ротенбург посадить, — сплюнул и пошел в дом.