Мугуриене с Яном посадили на самом верхнем конце стола. Она хотела знать, удалось ли Лизбете домотканое сукно и не стираются ли этой весной до крови копыта у бривиньских овец, как у палейских… Теперь уже гости подъезжали один за другим, случалось, что и по три телеги сразу. Калнзарена, как церковного старосту, посадили с обоими сыновьями на самом почетном месте. Лиена вспыхнула как огонь, даже руки у нее заметно задрожали, когда она наливала им в кружки кофе. Зарен печально улыбался, его продолговатое гладкое лицо имело, как обычно, несколько утомленный вид. Зариниете совсем не подняла своих красивых бархатистых глаз под черными, как уголь, дугами бровей, она гибкими незагрубевшими пальцами лениво выщипывала из хлебца изюминки. Дома Зарены почти каждый день пили кофе, и хозяйка Бривиней сочла уместным критически высказаться о своем кофе: ей не довелось быть при варке кофе, а Либа всегда так торопится — растолчет в ступке зерна, а просеять сквозь волосяное ситечко, конечно, забудет, — на дне чашки окажется крупинка-другая. Второго церковного старосту Калнасмелтена и Иоргиса из Леяссмелтенов посадили рядом. Лизбете тотчас подсела к Иоргису и попыталась заговорить с ним, но этот неуклюжий, грузный человек, с слегка отвисшей нижней губой, мог только прошепелявить в ответ «да», «нет». Когда Лиена налила кофе, он забыл даже эти односложные слова и, посасывая кусок сахара, с шумом хлебал, впившись глазами в Зету Лупат. И было на что посмотреть, недаром Зета прославилась на три волости: пышная, белая, как молоко, румяная, она сидела и ласково улыбалась, в светлой шелковой кофте, с широкими, собранными на плечах рукавами; золотистые волосы перехвачены зеленой шелковой лентой, завязанной бантом наподобие бабочки. Отец нагнулся и снял с ее спины пушинку одуванчика. Только раз Иоргис из Леяссмелтенов отвел от нее глаза и посмотрел в окно, когда во дворе заржал его жеребец и Мартынь Упит, Большой Андр и Осис принялись на него покрикивать.
Лаура еще раньше поздоровалась со всеми, и теперь вышла из своей комнаты с таким видом, будто совсем не подглядывала в дверную щель, и с достоинством опустилась на скамью против Иоргиса. К этому времени появился и Мартынь Ансон, в брюках навыпуск, с платочком на шее, с зачесанными на плешь волосами. Здороваясь, поклонился и тем, кто сидел вдоль стены, и тем, кто разместился по другую сторону стола, спиной к нему. Осмотревшись, уселся рядом с Зетой и оглянулся, не идет ли Лиена с кофейником. Ткацкого станка, куда бы можно было положить фуражку, на сей раз не было, он держал ее в руке, потом опустил на стол, но заметив, что это неудобно, пристроил на скамейку, следя за тем, чтобы кто-нибудь не сел на нее. Все-таки старик и старуха из Яункалачей тоже прибыли, хотя их пригласили лишь из приличия и в Бривинях никто не ожидал, что они приедут. Но старик не забыл, как они со старым Бривинем вместе готовились к конфирмации и пировали друг у друга на свадьбах, старухе же хотелось показать, что они не такие уж захудалые люди, что чужие их уважают, хотя собственный сын Ян и невестка считают хуже собак. Слезая с телеги, старуха успела рассказать Мартыню Упиту, что Ян словно на смех велел запрячь им лохматого и полуслепого гнедка. Когда зашли в дом, охотников слушать ее не нашлось, и она еще раз пересказала все это своему старику, который только кивал головой и изредка бурчал «да, да». Оба были такого огромного роста, что казалось, сразу заняли полкомнаты; старуха языком рубила словно топором: все на мгновение притихли. Лизбете нахмурила лоб, а Ванаг только повел плечами.
У него своя забота: приедет сунтужский барин или нет? Берзинь из Сунтужей одним своим величавым видом служил украшением всякого празднества, не говоря уже о том, что бывший писарь ловко говорил по-благородному и писал по-немецки, зная все законы и считался самым умным человеком в волости. Ванаг вышел даже на двор посмотреть. Нет, сунтужского барина все еще не было. Мартынь успокаивал и уверял, что тот, может быть, приедет прямо на кладбище, далеко, что ли, ему.
Кофе уже благоухал на весь двор. Лиене помогала главная стряпуха на всех поминках — жена станционного стрелочника Римши Тыя, то и дело торжественно появлявшаяся в комнате с огромным зеленым кувшином. За столом уже дымились трубки, комната наполнялась синим туманом, шум становился сильнее. Старуха из Яункалачей трубила громче всех.