За станционными елями лошадь церковного старосты сама свернула на привычную дорогу к церкви. Сразу стало ясно, что похороны Бривиня были не пустячным событием в волости. По тропинке, через целину Вецземиетанов и мимо гравиевых отвалов, на кладбище густо валил народ, большей частью женщины с детьми. Завидев с колокольни кладбищенской часовни процессию, Лакстынь зазвонил так усердно, будто ему заплатили за это рубль. И вечернее солнце словно потускнело, даже лошади, казалось, зашагали медленнее.
Когда телега церковного старосты поравнялась с мостом через речку Колокольную, а белая лошаденка Лидака, прихрамывая, карабкалась еще вверх мимо кривой придорожной ивы, на противоположном склоне с церковной дороги свернула к кладбищу упряжка священника. Его кучер Калнынь, сидя на козлах, вытягивал руки с еще более важным видом, чем Мартынь Упит; лоснящийся, откормленный, серый в яблоках жеребец сердито выгнул шею, когда его заставили идти шагом. И великолепно же это получилось, — сам священник впереди всей похоронной процессии подъехал к кладбищу. Толпа людей отхлынула от могилы к воротам посмотреть, каков старый Бривинь в гробу!
Да, сунтужский барин все-таки приехал! Высокий, статный, с седеющей бородой, в шляпе, в черном сюртуке из фабричной материи и в начищенных сапогах, он величаво стоял, заложив руку за спину; маленький, вертлявый Артур рядом с ним казался совсем мальчишкой. Ванаг передал вожжи Лауре, чтобы привязала лошадь, а сам пошел поздороваться. К священнику подходить было еще рано, Калнынь только что вынул из чемодана талар и бархатную шапочку и помогал ему облачаться.
С гроба сняли крышку. Окончательно удрученная Лизбете двумя пальцами откинула до половины покрывало. Толпа женщин теснилась вокруг фуры, до того вытягивая шеи, что, казалось, кое у кого вот-вот оторвется голова. Да, вот он, этот великий упрямец, который так долго противился смерти, не хотел помирать. Все же сдался, все же одолела она его! Да, нелегко умирать, когда оставляешь собственный хутор, семь лошадей и много всякого добра. Но смерть не разбирает, ей все равно, богат ты или беден, кого схватит, тому уж не хлебать похлебки… У некоторых в глазах мелькнуло почти удовольствие, хотя лица выражали горе и сочувствие старому Бривиню. Только всего и осталось от этого силача и ухаря, который по три пуры зерна вносил в клеть по ступенькам и мог за час выпить четыре стакана грога. Желтый, как береста, вокруг головы платочек, словно у него болят зубы. Более зоркие сразу разглядели иссиня-черные ногти, которые просвечивали сквозь нитяные чулки и покрывало. Такие обычно у тех, кто умирает в холоде — еще неизвестно, позаботилась ли эта палейская накрыть его шубой поверх одеяла, — ведь не родной отец…
Однако долго рассуждать не пришлось, задние так и стояли с вытянутыми шеями: подойти ближе разглядеть не удалось — Мартынь Упит и Андр Осис снова опустили крышку. Лаура развернула длинные полотенца, на которых понесли гроб. Хозяину Бривиней, идущему сразу за гробом, трудно было сохранять скромный и печальный вид: ведь оба церковных старосты были среди тех, кто нес гроб, и сам сунтужский барин слегка поддерживал его рукой. Даже старого Спруку не хоронили с таким почетом!
Из провожающих только самые бойкие сумели пробраться за гробом к могиле, даже женщинам с венками из брусничника и цветов не удалось подойти поближе. Фрицу Викулу это было на руку, он остался за толстой березой, где его разглядеть было не так-то легко. Ведь неспроста они сюда сбежались — все запомнят: на ком новый платочек, кто из родных больше плачет, — все заприметят, чтобы было что рассказать, когда начнутся расспросы дома.
Рослый, бородатый и грозный стоял у могилы айзлакстский священник Харф. И в обычное-то время он не терпел греховных плевел, но сегодня вид его и подавно не предвещал ничего доброго: совсем недавно он был отрешен на два месяца от должности за поругание православной веры и оскорбление палейского русского священника Карпа, а это не так-то легко забыть. Саулит стоял на песчаной насыпи чуть пониже его, еще более красный, чем в клети, и еще более прямой. Священник не успел прочесть даже первые две строчки молитвы, как он уже зарокотал своим могучим басом, оглушая толпу и опережая тягучее пение старух. Женщины легонько подтягивали, мужчины могли только гудеть, как под орган. Аузиниете из Лиелспуров вылезла вперед, она это заслужила, потому что у нее с самого начала капали слезы. У ее девочки только нос был мокрый, и она сердито терла его обоими кулаками. Хозяйка Бривиней стояла, опустив голову, платок надвинула так низко, что никак не увидеть, плачет она или нет. Только одно могла подтвердить любая из присутствовавших — носовой платок она судорожно комкала в руках. Не у всякой ведь слезы текут так легко, как у Аузиниете, иной и без слез выстрадал больше тех, у кого глаза на мокром месте.