Он действительно завалился спать, только матери так и не удалось его найти. Андр Осис, слезая с чердака над клетью, чтобы нарубить хворосту, оставил распахнутым слуховое окно, куда попрятали лучшее сено с прибрежного луга, и лишь у самого окошка оставили небольшое углубление для спанья. Оттуда свесилась нога Ешки в грязном штиблете и задравшейся штанине. Так как в подклетье в то утро больше никто не удосужился заглянуть, нога промаячила до самого обеда, потом исчезла. Двое друзей тоже исчезли из клети — только Браман видел, как они втроем удирали по горе мимо дуба. Убрались потихоньку, — ведь кто знает, не натворили ли здесь вчера каких-нибудь уж очень досадных глупостей.
Торопясь в хлев с подойниками, бривиньские девушки сошлись посреди двора. На том берегу во все горло бранился Прейман, так что отдавалось у опушки. Стоя на четвереньках, он шарил в траве и кричал, что этот мерзавец, этот мальчишка опять был здесь и обокрал его. Нет, здесь без суда не обойдется! Но вдруг умолк и стал подниматься, держа в руке палку, — должно быть, сам обронил и все время лежал на ней.
Почти такое же несчастье случилось с тележным мастером. Преждевременно разбуженный мычанием скотины и окриками пастухов, он спустился с сеновала. Весь в соломе, с завернувшимся воротником пиджака, Ансон, ворча, бродил по крапиве и горчаку, разыскивая свою фуражку. Вдруг прибежал Маленький Андр, хлопая головным убором мастера по колену — шалая корова втоптала его в землю, а Лач случайно нашел. Даже не сказав спасибо, тележник вырвал фуражку и, счищая с нее рукавом пиджака грязь, сердитыми, красными от гнева глазами искал среди коров эту злодейку. А Лач уже мчался вниз к реке и, бегая вдоль берега, громким лаем провожал до дому шорника. Он его терпеть не мог, ему казалось, что Прейман нарочно подпрыгивает, чтобы подразнить его.
В людской тележный мастер и Саулит нехотя закусывали и корили друг друга за то, что вчера так напились. Хозяин Бривиней не показывался, дверь в его комнату была закрыта; осторожно приоткрыв ее, хозяйка вошла на цыпочках. Когда она возвратилась, неся два стакана грога и кувшин, в котором еще осталось пиво — грязь пополам с гущей, — оба просияли. Полчаса спустя Лизбете пришлось их унимать: время обеденное, и хозяин только что прилег. Конечно, когда такое дело, — люди они образованные, — можно и потише. Перегнувшись над столом и сдвинув головы, они продолжали объясняться. Саулит толковал, что глаза у него слабые, не хотелось идти в темноте домой, расстелил сенник здесь у стены и полежал, пока не рассвело. И не так доводилось спать! Раньше, когда сапожничал, сколько раз… Ну, а Мартынь Ансон залез на поветь, чтобы никто не нашел и не потащил к бутылке с ликером, — сунтужский барин ведь прямо за полу пиджака тянул. На повети, в общем, было неплохо, только непонятно, какого черта в этом году не набили сеном, из-под стрехи дуло и, пока не пригрело солнце, было свежо…
Хозяйка Бривиней сунула Саулиту в карман две лепешки. Мартыню Ансону тоже завязала в белый платок две штуки, кроме того дала миску студня и кусок сыра.
— А телегу хозяину делаешь? — спросила она строго.
Мастер почувствовал себя оскорбленным.
— Мне думается, раз я дал слово, дело верное.
На дворе им пришлось расстаться. Но Саулит все еще что-то нашептывал с жаром, а Мартынь Ансон покачивал головой. Потом он долго и напряженно думал и, наконец, совсем нехотя согласился. Да, на станцию к Миезису все равно придется идти, — не сегодня, так завтра уж обязательно. За табаком — нет, табак еще есть, а вот Катерине опять сахар нужен, утром и вечером знай за чайником сидит…
Когда хозяйка Бривиней вышла во двор, две головы скрылись за ригой, у ручья. Она так и всплеснула руками.
— Поглядите, люди добрые. Ах ты, разбойник этакий! Опять до вечера будет клюкать у Рауды! Так до самых пожинок не сделает хозяину телеги!
Но Саулит и Мартынь Ансон уже взбирались в гору, мимо дуба, размахивая руками, должно быть хвастались, что здорово выпили на поминках.
На поминках старого Бривиня они действительно выпили здорово — по всей волости говорили о них, вплоть до первой осенней ярмарки, когда разыгрались важные события. Ничего плохого о поминках сказать никто не мог. Только Герда Лидак рассказывала палейцам, что Ешка Бривинь с двумя «штудентами» ползали по всему двору, что хозяин с важными гостями пил на своей половине только ликер, а в людской не хватило даже пива, да и пиво — что помои. Ей, единоутробной родной сестре, за весь вечер достался только маленький хрящик из студня и тоненькая, как березовый листик, лепешка.