Неторопливой рысцой подъехал Калвиц и остановился рядом, его крупные передние зубы блестели из-под висячих белесых усов. Калвициене тоже улыбалась: хозяин их Андра небось всем показал, как ездят дивайские хуторяне. Только чуть спустя подъехал шагом и Букис, Волосач казался совсем-совсем равнодушным: ему спешить некуда, на такой тележке можно посидеть и подольше!
Ванаг размял затекшие ноги. Теперь следовало бы пропустить полштофа пива. Но Тамсааре, проклятый эстонец, никогда не открывал корчмы до богослужения, окно прикрыто ставнями. Они перешли через дорогу и стали подниматься на горку к церкви… Под липами толпились девицы, торопившиеся еще раз заправить под платочки волосы и накусать губы, чтобы покраснее были. Только что подошедшие мужчины рассказывали о сумасбродной поездке господина Бривиня, и все с изумлением и восхищением поглядывали на поднимавшихся в горку хозяина и его старшего батрака. Когда они подошли к церковным дверям, звон внезапно умолк — это был знак, что подъехал пастор, но им обоим показалось, что это в их честь.
Церковь была битком набита — казалось, никому не найдется больше места, особенно тесно на левой, женской половине. Они протиснулись по проходу, где мужчины и женщины стояли вперемежку, до передней скамьи у алтаря. Господин Бривинь редко бывал в церкви, но все знали, что, кроме как на первой скамье, он нигде не сядет. Какой-то старичок проворно вскочил, и так же проворно Мартынь Упит занял освободившееся место, он знал, что остальные потеснятся. Оставить стоять Ванага — невозможная, просто немыслимая вещь.
Спокойно и чинно уселся Мартынь и сразу принялся разглядывать разукрашенную цветами кафедру. В большой толпе Мартынь всегда чувствовал себя неловко, а в особенности сегодня, когда, казалось, все глядели только на него и на его хозяина. Но смущение прошло скоро, он поднял голову и сияющими от гордости глазами поискал кого-то в толпе.
На мгновение где-то на скамье у самого входа показался преподобный Зелтынь — маленький, со слезящимися глазками, с отвисшей нижней губой, — он сидел, преисполненный лютой злобы, и видел вокруг только мерзость и грех. Лиза, должно быть, стояла там же в толпе, но ее Мартынь Упит не заметил. Айзлакстцев, как обычно, было больше, чем дивайцев, — приход назывался айзлакстским, поэтому они посматривали на соседей свысока, как на пришлых, и старались всегда пробраться поближе к кафедре и алтарю. Зато дивайцы считали себя во всех отношениях выше. Ведь любой айзлакстец говорил, смешно растягивая слова, лошадь запрягал так неумело, что дуга ходуном ходила, в мешок насыпал только две пуры ржи, в корчме выпивал на пять копеек, а шумел на рубль. Мартынь Упит окинул айзлакстских рассеянно-презрительным взглядом. Конечно, трудно не заметить Салиниете в ее клетчатом шелковом платке на голове: высокая и худая, она стояла прямо против кафедры, опершись на спинку передней скамьи. Ее девчонка была уже ростом почти с сине-серого бородатого Моисея, который подпирал затылком кафедру и держал в руках исписанные скрижали с заповедями.
Кафедру не видно было из-за цветов и зелени. Вдоль перил алтаря девушки протянули гирлянду из брусничника и белых цветов, а позолоченную раму огромной картины обвили зеленовато-рыжими колосьями. «Снопа три пшеницы извели», — подумал Мартынь Упит. Эта картина была величайшей гордостью Айзлакстской церкви. Ее писала сестра старой помещицы, фрейлина Ремер, такая же старая дева, только еще постарше. Картина получилась хорошая, однако чего-то в ней недоставало, что-то было не так. Однажды случайно забрел сюда из Германии странствующий подмастерье-маляр, у него при себе оказался особый лак; как только покрыли им картину, сразу все люди на ней ожили. Ну прямо живые — сколько на нее ни смотрел Мартынь Упит, все не переставал изумляться. Христос, правда, получился какой-то чудной; не будь это в церкви, можно было бы и посмеяться. Сидит, заломив руку, длинная юбка на нем подпоясана веревкой, волосы до плеч, как у девушек, бородка точь-в-точь как у Бите-Известки. Высокая женщина держит на руках ребенка, а тот, верно, думает, будто Христос поднял руку, чтобы дать ему подзатыльника, поэтому прижался к матери, повернув к молящимся голый задик. Если бы мать не была такой молодой и красивой, можно было бы принять ее за Осиене, одна рука у нее до плеча голая, почти как у бривиньской Лиены, когда она стирает белье. Конечно, Мартынь тайком поглядывал именно на нее, притворяясь, что все время смотрит на Христа.