Учитель Банкин сидел за органом на хорах, над самым входом, и, задрав бородку, сердитыми покрасневшими глазами смотрел поверх молящихся — возможно, на ту же картину. Его помощник Балдав, высокий и плечистый, с гладким лицом и узкими-преузкими глазками, стоя выискивал кого-то на женской половине. Внезапно из-за картины вылез Томсон и вывесил на стене две черные дощечки с номерами псалмов. У него были седые, коротко остриженные волосы и нежное розовое лицо в коричневых веснушках. Держался он так, точно был не в церкви, а в каретнике приходского училища: и выражением лица, и каждым своим движением старался показать — до чего тут все для него привычно и обыденно. Он вынес из-за картины маленькую складную лесенку, взобрался на нее и зажег свечи на двух паникадилах с изогнутыми позолоченными рожками, потом, громко скрипя сапогами, поднялся на хоры раздувать мехи органа. При дневном свете чудесно колыхалось пламя свечей в двух позолоченных паникадилах, и перед картиной в двух высоких жестяных шандалах, а по бокам — в дутых серебряных семисвечниках. Одуряюще пахли цветы в душной, наполненной синеватой дымкой церкви; к их аромату примешивался запах пота и масла, которым мазали головы, а вокруг старшего батрака Бривиней неизвестно с чего сильно воняло дегтем. У пюпитра кафедры пылали темно-красные георгины, присланные бривиньской Лаурой, — в церкви все было проникнуто торжественным и праздничным настроением.
Но вот наверху, над входом, тяжело заскрипела педаль органа — это принялся за дело Томсон. Молящиеся принялись искать по номерам нужный псалом, но шуршания страниц уже не было слышно. Банкин заиграл. Мартынь Упит, вздрогнув, оторвал взгляд от картины и взглянул вверх. Фу ты, черт, что за басы, а между ними пробивался тонкий дискант. Гудело и свистело так, что нельзя было ничего разобрать в этой путанице, только порой дрожь пробегала по спине. Банкин работал и руками и ногами, — прямо удивительно, откуда бралась такая ловкость! Но вот он заиграл тише, проворковал в одном голосе, потом начал снова, теперь уже стало понятно — запели прихожане.
«Хвалите господа, князя величия святого…» Это «святое» — протяжное и низкое — прихожане выводили долго. Банкин и так играл медленно, а они растягивали еще больше, он уже гудел конец стиха, когда прихожане что есть мочи еще тянули «гусли ада проснутся». Нужно было, конечно, петь «да проснутся», по в книгу вкралась ошибка, и уже третье поколение пело «ада», из-за которого весь стих становился бессмысленным, но зато более таинственным и торжественным.
Пастор Харф или, как произносили дивайцы, Арп, вышел из-за картины, в черном сборчатом таларе, с белыми уголками под бороной, высокий, величавый и торжественный. Когда он во весь свой рост показался на кафедре, Банкин сильным толчком заставил смолкнуть орган, и в церкви наступило гробовое молчание. Пока пастор стоял, прижав лоб к пюпитру, рядом с его ушами пылали красные георгины бривиньской Лауры.
Пропитав «Отче наш», Харф поднял свою могучую голову с пышными волосами, пухлым красным лицом и рыжеватой бородкой. На этот раз он выглядел не таким гневным, как обычно, только слегка недовольным и мрачным, как того требовало благолепие богослужения. Окинул прихожан быстрым взглядом знатока. Все — как подобало. Салиниете из айзлакстской волости — на своем обычном месте, ее и встретил прежде всего его взгляд. Старики из богадельни столпились впереди. Витолиене уже комкала в горсти белую тряпицу, чтобы была под рукой, когда начнут капать слезы. Там сидел и хозяин Бривиней из Дивайской волости, — Ванаг поймал устремленный на него взгляд и почувствовал себя неловко. Но пастор уже смотрел на других. «Рийниека ищет», — подумал Ванаг. Во время проповеди он испытывал какое-то беспокойство: кто его знает, Арп иногда никого не щадит, ему все равно — старик из богадельни или первый землевладелец в волости. А теперь он особенно сердит из-за пережитых недавно гонений… Однако на этот раз он был непривычно сдержан: черти, сатана и прочие страсти в начале проповеди мелькали лишь изредка; кулак всего только раз стукнул по кафедре, и то не особенно сильно. Говорил о благословенной жатве, добром урожае, восхвалял того, кто один лишь дал свыше все это богатство. Выходило так, что на земле ничего не делали, только он один вспахал и засеял, сжал и свез в закрома, по меньшей мере был вроде большого старшего батрака — и начинал и кончал. «Да, хорошо, — пришло на ум Мартыню, — кабы в тот день, когда вывозили навоз из бривиньского хлева, подмог как следует и этот четвертый». Но Харф уже несся дальше. Теперь он отчитывал мерзостных маловеров, которые вспоминали дорогу в церковь, только когда вода заливала их дом или когда в засуху блошки пожирали на огороде капусту. Тот, на небеси, лучше знает, когда приказать своему солнцу светить и когда поливать землю своим дождем. Против этого у хозяина Бривиней нашлось основательное возражение. «Тоже знаток, — подумал он, — спросил бы меня, тогда бы не сгнило полстога за садом…»