В пятницу вечером из Ритеров прибежала жена Головастого Лапсы. Осиене даже удивилась; когда-то они вместе готовились к конфирмации, но на родины друг к другу не приходили ни разу. Лапса иногда пробирался в Айзлакстский лес поохотиться, поэтому она принесла зажаренную с луком заднюю ножку дикой козы и каравайчик кисло-сладкого хлеба.
Оказалось, что обеим есть о чем поговорить. Торопливо, сгорая от любопытства, Лапсиене спросила, правда ли, что Иоргис Ванаг из Леяссмелтенов собирается свататься к бривиньской Лауре? К этому она возвращалась еще раза три, но Осиене толком ничего не знала. На поминках старого Бривиня ей показалось, будто ветер дует с этой стороны, но этого быть не могло: бривиньские и леяссмелтенские Ванаги близкая родня, чуть не двоюродные братья. Но по сведениям Лапсиене, они были сыновья не родных, а сводных братьев, так что Арп беспрекословно обвенчал бы Иоргиса и Лауру, если бы все остальное было как полагается. Нет, нет, и про это Осиене ничего не могла сказать, — ведь эти палейки такие скрытные, слова от них не добьешься. Так Лапсиене и не узнала самого главного, но она была из тех, у кого язык не знает отдыха. Говорили о полевых работах, о том, что собираются ткать будущей зимой. Ну конечно и мужей не забыли. Лапсиене, можно сказать, почти довольна своим Лапсой. Целых шесть недель в корчму не заглядывал; с тех пор как подрался с сыном заики Берзиня, скандалов больше не было. Раз как-то поругался с хозяином, хотел было ударить черенком вил, но старик отскочил в сторону, и все кончилось по-доброму. Только вот каждое воскресенье с ружьем шатается, прямо страшно, как бы не поймали, одна надежда на ноги, — смолоду-то бегал быстро. Осиене нельзя пожаловаться на своего Осиса, хоть насильно придумывай, что сказать, а сказать надо, хотя бы из приличия, если гостья о своем муже так чистосердечно рассказывает. Всем был Осис хорош, да курит этот мерзкий табак, так что дыханье спирает, — ведь чистые деньги прокуривает. Еще вот — смирный, как овца; хозяин на работе загонял, как последнего дурачка. А чтобы детей проучить — этого ни-ни, пока не хворала, до того распустились, что никакого терпения нет. Тут Лапсиене перебила ее: а ее Лапса уж очень — какое полено ни подвернется, тем и огреет; иной раз даже страх берет, как бы не искалечил. Да ведь с их Жаном иначе и нельзя, словно нечистый в него вселился. Как на грех лес тут же рядом, весной с деревьев не слезал, все штаны изодрал, чинить не успеваешь. Да вот на прошлой неделе — ох! словами и не перескажешь!.. У Озолиней на меже стоит заброшенный домишко, там прежде жил сумасшедший Лаускис. И занес же сатана туда мальчишку, неизвестно чего он там искал, по только влез в печку и разобрал до самого основания — все кирпичи, хорошенько сложил, как заправский печник. Совсем бы засек его Лапса, да как, черта, поймаешь — убежал в лес и там дотемна, до самой ночи просидел, ведь и выпороть такого не посмеешь: как бы не натворил чего; хоть тресни от злости — легче не будет.
С коровой — ничего, здорова, а какое это здоровье, когда будущую зиму почти без молока сидеть придется, — призадумаешься, как тут вытянуть на сухомятке… Здесь Лапсиене спохватилась — совсем стемнело, а дома та же бедная корова еще не подоена, а идти надо мимо озолиньского домика, там, говорят, является привидение старого Лаускиса. Поспешно прощаясь, она успела еще спросить, как дела у Мартыня Упита, выйдет у него что-нибудь с Лизой Зелтынь или нет? Осиене махнула рукой: пока трудно сказать. Ведь он такой разиня, такой балбес, его на аркане тащить надо, кочергой подгонять. Сколько раз подбивал его Осис: сходи ты, сходи хоть раз в Ранданы, преподобный Зелтынь сам тебе Лизу не притащит. Да и сама Осиене уговаривала, но он только на язык горазд, а смелости столько, что кошка на хвосте унесет. Уже у двери Лапсиене вспомнила сына Бривиня, «штудента». Лея, у которого он на квартире стоит, прямо страсти рассказывает. Правда ли, будто его из училища выгнали и отец берет его домой, за плуг поставит? Но Осиене уже отвернулась к стене и ничего не слыхала, так что Лапсиене пришлось уйти, не получив ответа и на этот важный вопрос…
Горячие припарки Римшиене и зелье бабушки Заренов все-таки помогли, Осиене встала и снова принялась за работу. Голова у нее еще кружилась и ноги быстро уставали, но это должно скоро пройти. Хуже всего то, что сама согнулась, на спине вроде как горб стал расти, руки высоко поднять не могла. Но Осис один никак не мог управиться, обмолотить катком малую толику ржи — это еще куда ни шло, но убрать солому и сложить остальную рожь в овин — на это обязательно нужен помощник. Хозяину самому надо молотить, и если в перерыв он пускал в овин испольщика, то поторапливайся, чтобы до завтрака опростать колосники для хозяйского хлеба. Когда окончили молотьбу, Осис остался дома просеивать мякину и веять зерно, а Осиене косила на острове ранний овес. Картофельная ботва стала желтеть, в сырую погоду на нее напала ржавчина; теперь скоро Марин день — пора копать картофель.