— Кыш, проклятая! Спасения нет от этих дьяволов, все кругом разрыли, хоть с палкой стой у огорода, и то не укараулишь.
Каждое слово он точно ногтями выдирал из себя. Снял очки и серыми слезящимися глазками посмотрел на подошедшего. Мартынь Упит поздоровался еще раз, и только тогда Зелтынь узнал его.
— Откуда ты взялся? — спросил он, будто заподозрив недоброе. — Никогда не приходил, а тут вдруг пожаловал?
Мартынь растерялся — к такой встрече он не подготовился. Мысли его заметались в разные стороны в поисках ответа. Нужно было сходить в Межамиетаны, а по дороге вот завернул сюда, решил поглядеть, как живут лесорубы в этой глуши.
Зелтынь зыркнул на большую кучу хвороста и разного хлама, сваленного возле соседской поленницы.
— Как свиньи живут, как скоты. Видишь, даже ради праздника не желают подмести и прибрать, чтобы богу глаза не кололо.
Сказал он это таким тоном, что Мартынь Упит невольно оглянулся: а вправду не явился ли сюда бог, не стоит ли где-нибудь за дровами? Преподобный Зелтынь поднялся, вложил очки в Библию, завернул ее в полотенце и благоговейно подержал в руке. Потом поднял свою палку с вырезанными по зеленой коре крестиками и зарубками.
— Пойдем в клеть, посмотришь, как живу, — пригласил он и бойкими шажками засеменил вперед.
Его клеть, вторую от края, сразу можно было узнать по нарисованной на двери мелом звезде — в знак какого-то заклятья. Различными крестиками, кружками и метками изрезаны были и порог и столбик крыльца.
— От колдовства, от чар и от всякой нечисти, — объяснил Зелтынь, заметив, что гость глупо уставился на все эти диковинки. — Иначе спасения нет, в этой глуши кишмя кишит всякая чертовщина. Намедни перебежала крыльцо большая, красная, как медь, ящерица. Тьфу ты, нечистый дух!
Мартынь хотел было сказать, что раз опушка так близко, понятно, откуда ящерица, и какой же она нечистый дух, — ведь и в Бривинях ящерицы часто бегают на солнышке по камням. Но, взглянув на зловещий клюв старика, счел за лучшее смолчать.
Клеть была заставлена до потолка. Старик поднял покатую крышку ларя, в сусеках которого были мука, крупа и чистый серый горох. В закромах и в туго набитых мешках еще с прошлого года хранились рожь, ячмень и овес. К потолочной балке были подвешены кусков десять копченого мяса. Один кусок уже начали, Зелтынь повернул его и заворчал — должно быть, слишком много отрезали. Рядом с мясом на желтом еловом колышке висела пара сапог, связанных продернутым в ушки лыком. Вся волость знала, что эти сапоги хранились еще со времен женитьбы Зелтыня; идя в церковь, он нес их все так же связанными, перебросив через плечо, и надевал, только сойдя с горки. Множество связок желтого лыка, пучки тмина и различных сухих трав висели по стенам, в пустом закроме — целая куча метел и связка можжевеловых кнутовищ — несколько лет тому назад он нарезал их в саласпилсских песках, когда ехал из Риги. Огромная лубяная корзина с шерстью с наглухо закрытой крышкой, на ней белые жгуты чесаного льна. Белые ушаты с деревянными обручами, бадьи и лари, кадки, долбленные из черной дуплистой ольхи. Все сделано своими руками, обработано разными напильниками, долотами, но топорно и неуклюже, не то из-за слабости зрения, не то от недостатка сноровки.
На толстой колоде стоял довольно большой жбан с наглухо закрытой крышкой. Зелтынь взял кувшин и, вынув затычку, нацедил пенящейся искристой жидкости желтоватого цвета, напился сам и подал гостю:
— Пей, хорош!
Перебродивший березовый сок был сладковатый, с привкусом солода и лесной черной смородины. Мартынь отведал и крякнул — крепкий напиток щекотал горло и ударял в нос. Похвалил, сказал, что такого вкусного еще никогда не пил.
На лице преподобного Зелтыня промелькнуло некое подобие улыбки.
— От берез на болоте такого не получишь, я подсачиваю на барсучьей горке, где плакучие березы растут. Далеко ходить, зато уж сок что вино.
Он поднял крышку жбана и посмотрел. Плававшая поверху смесь из овса, мякины, зернышек черной смородины и малины превратилась в зеленую корку. Старик засопел и процедил сквозь зубы.
— Этот сатана Ян опять лазил, целый штоф зараз вылакал.