Он запер клеть искусно вырезанной, украшенной зарубками, затычкой. Загородка для свиней сделана из старых, двадцатилетней давности бревен, которые Зелтынь перевозил каждый раз, как переселялся с места на место. Здесь огромный боров с отвислыми ушами, пыхтя и сердито хрюкая, смотрел маленькими глазками на чужого.
— Ну как такого есть? Прямо грех! — рассуждал Зелтынь. — С одной мокрицы и капусты такого сала не будет… Я знаю, это Лиза крадет у меня для него муку… Придется продать, хватит нам и прошлогоднего окорока.
Когда снова вышли во двор, из дома показалась Лиза, тонкая и стройная, в ярко-желтой кофте, с белыми босыми ногами, Заметив гостя, она пугливо метнулась обратно. «Как козуля», — подумал Мартынь Упит. Сердце у него забилось сильней, когда он подошел к двери.
В комнате Лиза попыталась спрятаться за спину матери, хотя была на целую голову выше. Маленькая старушка с улыбающимися добрыми-добрыми глазами, подавая руку, внимательно посмотрела на гостя и кивнула головой, — кажется, осталась довольна.
К обеду подали тушеную капусту и жареную свинину, в миске полно жира. Мартынь Упит вытащил четвертинку водки, святоша Зелтынь живо схватил бутылку и поглядел на свет — проверил, не отпито ли, и поставил в шкафчик.
— Это мне для глаз, — сказал он. — Если вдуть в глаза толченого сахару и прополоскать водкой, сразу туман пропадает.
Он вынул из того же шкафчика полкаравая хлеба и отрезал каждому по ломтю — старухе и Лизе совсем тоненькие, себе и гостю вдвое толще. Женщины ели так боязливо, словно старик следил за каждым проглоченным куском. Мартыню тоже не хотелось есть, хотя хлеб был хорошо пропеченный и вкусный.
За столом говорил один Зелтынь. Разъяснял то, что вычитал сегодня из Библии. Как топором отсекал слова, не ожидая возражений. Близок день Страшного суда, все знамения на земле и небе свидетельствуют об этом! Месяц прошлой ночью опрокинулся совсем вверх ногами, из гнезда над дверью дома выпал одноногий птенец ласточки, в Палейском лесу дурочка Анна Окень драла лыко и выла по-собачьему. Он подкрадывается, этот день, как тать, стережет, как западня; обжоры, пьяницы и все алчные опомнятся, да поздно, когда на шею уже будет накинута петля, и они запутаются в сетях. А праведники возрадуются. Начнется пир и ликование, как на богатой свадьбе. Когда Карклиене будет гореть в адском огне и молить о капле воды, чтобы смочить язык, праведник пройдет мимо и скажет: это тебе, Карклиене, за то, что твои куры у соседей в огороде копались, а мальчишки насмехались над святым, божьим словом.
Мартынь Упит слушал с изумлением и даже с легким волнением. О преподобном Зелтыне говорили много, но он впервые видел его так близко и слушал его проповеди. Действительно, у него получалось еще лучше, чем у Арпа. Пастор больше говорил вообще: мир, люди, приход — это он поминал чаще всего. Его бог — какой-то невидимый гневный судья, повелевающий громом и молнией, по обитает он где-то за облаками — черт его знает где. А у Зелтыня это был сердитый и мстительный старик, который бродил здесь же по берегам Браслы, вылавливал грешников, как притаившихся щурят, и бросал в свой мешок. Первой туда попала Карклиене с ее мальчишками и курами…
В маленьком злом лице Зелтыня со слезящимися глазами и длинным, неровно выстриженным, подбородком было столько ярой ненависти, что Мартынь с трудом сдерживал улыбку. А сдержаться было необходимо, потому что, проклиная пьяниц, старик сверкнул глазами в сторону Мартыня. Есть совсем не хотелось, капуста казалась слишком кислой, мясо было непрожаренное, чтобы меньше ели. Старуха и Лиза положили ложки и сидели съежившись, словно в ожидании побоев. Как могли они все это терпеть изо дня в день? Тут один раз пообедать вместе — и то с ума сойдешь.
Как только поднялись из-за стола, Мартынь собрался домой. Лиза, непонятно как очутившаяся вдруг за дверями, быстро пошла вместе с ним мимо дома, — жены лесорубов, наверно, смотрели в окна. «Ну говори же! Скажи ей хоть что-нибудь, ведь дальше моста она не пойдет!» — понукал себя Мартынь, но язык словно прилип к гортани. От Лизы разговора не дождешься, она надвинула платочек на свое миловидное личико так, что виднелся один только носик. Мартынь нащупал в кармане бумажный рубль — нужно вытащить и отдать ей, но как это сделать, не сказав ни слова?
На мосту через Браслу они остановились на минутку и повернулись друг к другу боком, подыскивая и не находя что сказать. Навстречу им из канавы вдруг выскочил на дорогу Карклис с недоуздком в руке — очевидно, отводил лошадей на пастбище. Теперь нечего было и думать о разговоре.