При слове «воры» парни выпрямились.
— Как? Как? — угрожающе переспросил Букис и поставил мерку на буфет.
— Вот как! — отозвался Лиекнис и тоже поставил мерку.
Они многозначительно переглянулись, заплатили и вышли, высоко подняв головы.
Мартынь Упит понял, что хорошего тут ждать нечего; с большим трудом он выволок хозяина и посадил на тележку. Но тот все никак не мог угомониться, сердился и бранился неизвестно из-за чего. Переезжая железную дорогу, он пригрозил Кугениеку: пусть не думает — я, мол, важная птица. Сторож переезда со всеми своими флажками должен стоять на карауле, когда хозяин усадьбы подъезжает, и чтобы шлагбаум был поднят. Миезис, раскланиваясь, стоял в дверях своей лавочки, Ванаг погрозил ему пальцем: «Берегись, как бы не попасть в сикадель, — в фунте селедок пока еще тридцать два лота, а ты открыл свою лавочку и хочешь установить тридцать…» Братья Лупаты уже поставили у землянки сруб. Ванаг придержал кобылу и подозвал их. Иоргис остановился поодаль, а Карл подошел к самой обочине и слушал, улыбаясь. Как им не стыдно, два таких здоровых верзилы без дела околачиваются, в норе сидят, как барсуки. Таскать яблоки на станцию — это дело клидзиньского Мозиса. Разве по осени мало у хозяев подходящей работы? Чтобы завтра же с утра оба явились с корзинами в Бривини картошку копать!.. Карл Лупат только улыбнулся, показывая белые зубы, и кивал головой: да, да, как же иначе, раз господин Бривинь приказывает.
Мимо Рийниеков Мартынь Упит пустил Машку крупной рысью, чтобы хозяин не успел заметить, где они едут, и не раскричался. Бривинь не заметил, но уняться все не мог, раскачивался из стороны в сторону, словно Вилинь, и без умолку болтал заплетающимся языком. «Это он у Леи от сладких водок охмелел, не привык к ним», — подумал Мартынь Упит. Но потом вслушался внимательнее. Ванаг бормотал что-то о шалопаях и пьяницах, которые не желают учиться, околачиваются по корчмам и с девками путаются, всему городу на посмешище. Слегой бы по голове, шапчонку с нашивками стащить да вилы в руки, пусть на гумне с батраками сгребает солому.
Так вот оно что! Лея рассказал, какие дела творит штудент в Клидзине, потому он и расстроился так, и сам не помнит, что делает. Да, давно следовало за плуг поставить и лопату дать в руки, а теперь уж поздно. Но сейчас суть не в этом, кое-что поважнее не давало Мартыню покоя. За Викулями он подтолкнул хозяина и посадил прямо — иначе лежа приедет домой.
— Букиса и Лиекниса задевать не следовало, — сказал он, покачав головой. — А Волосача и подавно. Разве не знаете, какой он ябеда, если подаст в суд — дело дрянь.
Ванаг захлопал глазами. А разве он говорил что-нибудь? Станет он связываться с такими нищими, как Букис и его зять, да на них и плевка жалко. А Волосач пусть лучше повесится, иначе ему не миновать сикадели.
Однако понемногу он пришел в себя и сел прямее: должно быть, за дорогу хмель из головы повытрясло. Когда ехали мимо сада в гору, Ванаг подтолкнул локтем старшего батрака.
— Как ты думаешь, подаст он в суд?
Куда девалась недавняя удаль и гордость?
Мартынь Упит только плечами пожал. Владелец Бривиней сильно потерял в его глазах.
В субботу под вечер Либа Лейкарт отрубила голову белому петуху и двум цыплятам. Хозяйка испекла шафранные лепешки и дала батрачкам отведать по маленькому кусочку. Лиена поделилась с Тале Осис; когда мать заметила, у Тале уже не осталось ни крошки, и нечего было отнимать, — хнычущие ребятишки остались ни с чем…
Они приехали в воскресенье, когда только что окончилось богослужение, и церковный звон раздавался далеко за рощей карлсонских Заренов. Это было так прекрасно и торжественно, что у Лизбете слезы на глазах навернулись; она пристроилась у окна людской, так чтобы можно было незаметно выглядывать из-за косяка во двор. Лаура, взволнованная, бросила последний взгляд в зеркальце и расправила наброшенный на плечи шелковый платок. На ней была еще не надеванная белая кофточка, туго накрахмаленный передник; новые ботинки на шнурках приятно поскрипывали. Она провела ладонью по новому одеялу на кровати, постланному с таким расчетом, чтобы из-под него виднелось еще второе одеяло, потом села у столика и взяла в руки книгу псалмов, сделав вид, будто углубилась в чтение.