Конечно, всю дорогу правил сам Иоргис Ванаг из Леяссмелтенов — темно-рыжий жеребец со звездочкой на лбу не терпел, когда правил кто-нибудь другой. Но перед тем как въехать во двор, вожжи взял церковный староста Упениек из Калнасмелтенов; Иоргис держал на коленях какой-то большой, завернутый в бумагу и в платок, круг, похожий на сыр или на жернов ручной мельницы. Хозяин Бривиней стоял у дверей, поглаживая бороду.
— Здесь проходит дорога в Ритеры? — спросил церковный староста, будто попав в незнакомое место.
— Проехать можно, — ответил, улыбаясь, господин Бривинь, — только вагу нужно захватить, чтобы на Спилве тележку из трясины вытаскивать.
— Придется захватить, — отозвался Упениек.
— Ну, чего там еще, заворачивай!
Подъехали к изгороди. Бривинь еще с вечера приготовил самый надежный столб — привязать лошадь. Из слухового окна чердака выглядывал старший батрак, в полной уверенности, что без него не обойдутся, и сегодня он как свой человек понадобится всюду. Но его никто не замечал, и тогда, глубоко разочарованный, оскорбленный, он спустился по лесенке и, громко кашляя и все еще оглядываясь, пошел на Спилву поглядеть, не пора ли вытаскивать из мочила первую закладку льна: погода теплая, полежит лишних полдня — и все шесть возов пропали, только на паклю будут годны. Нет — даже на громкий кашель не обратили ни малейшего внимания. У Мартыня Упита закипела такая обида, что мочило со льном сразу было забыто. Сердито он зашагал дальше, мимо камней — нужно проверить, не желтеют ли орехи в орешнике у Стекольного завода. В Айзлакстском лесу тоже за все лето ни разу не побывал. Мартыню казалось, что сейчас ему нипочем дойти и до самого болота…
Иоргис из Леяссмелтенов дал подержать свой узел церковному старосте, а сам привязал к столбу жеребца. Это было не так-то просто, не то что с обыкновенными лошадьми. Хотя и уздечка новая и поводья крепкие, но на них нельзя положиться. Иоргис накинул цепь на круто выгнутую шею коня, конец три раза обвил вокруг столба и вдобавок привязал за ногу совсем новым желтым чересседельником.
— Иначе топытом тонь выбьет татую яму, что и сам в нее оступится, — пояснил он.
Иоргис говорил мягко, немного шепелявя, словно перекатывал во рту слова, прежде чем раскрыть его; в уголках губ всегда накипала тягучая слюна. Кроме того, он почему-то не мог произносить звук «к»: вместо «конь» выговаривал «тонь», а вместо «кнут» у него получалось «тнут». Выговор у него был чисто дивайский, теперь так говорили только немногие старики из богадельни, а у тридцатидевятилетнего мужчины это выходило смешно. Он тщательно сложил ременные вожжи, оплетенные посредине красным гарусом, спрятал под сиденье ременный кнут с желтым ясеневым лакированным кнутовищем, купленный в Риге. Оси тележки так щедро смазаны, что деготь капал со всех четырех концов.
Другие в подобных случаях долго пошучивают, переливают из пустого в порожнее. Но Калнасмелтен не был ни острословом, ни говоруном, свой первый вопрос насчет дороги в Ритеры он придумал заранее, а других шуток в запасе не оказалось, Бривинь знал это, поэтому на большее не рассчитывал.
— Ну, как? — спросил он деловито. — Пойдем в дом или сперва осмотрим поля?
— Сперва — поля, — ответил церковный староста.
— Лучше поля, — согласился Иоргис.
Он взял свой круг и понес его, крепко прижав к животу. Ванаг с Калнасмелтеном шли впереди, Иоргис плелся за ними по пятам, сгорбив спину, огромный, неуклюжий, как медведь. На нем был совсем новый пиджак из светло-серого домотканого сукна, но воротник с одной стороны торчал, шейный шелковый платок съехал, и рукава портной Ансон сделал коротковатыми, так что высовывались обшлага рубашки. Шаровары топорщились над невысокими голенищами, сапоги были смазаны только утром, в одном месте заячья лапка не прошлась как следует, и осталось серое грязное пятно. Ступни у него слегка вывернуты и походка валкая, с подскоком. Лицо жирное, гладкое — борода на нем не росла, брить никогда не приходилось, полная нижняя губа, как всегда, чуть отвисла, не то улыбка, не то любопытство или удивление, застывшее на этом лице, придавали ему бесконечно добродушное, почти детское выражение. Двое впереди разговаривали, Иоргис только кстати и некстати поддакивал да хмыкал носом.
— Конопля у тебя хороша, — сказал Калнасмелтен, перегнувшись через изгородь.
Конопля действительно поднялась как лес, куда выше головы; внизу, в гуще — бледно-зеленые стебли, наверху — тяжелые темные метелки, полные семян. Серебристо-серыми низками поблескивали зернышки, сильный пряный запах кружил голову. Сухие стебли повыдерганы еще с весны, неразбитых комьев земли не видно.