Насчет розги сказал больше из приличия, остальное можно было принять за похвалу. Осиене все еще не могла опомниться. Идя домой, она время от времени покачивала головой и даже не догадалась крикнуть, когда на кулиге возле карлсонских Заренов Тале нарочно побрела по залитым водой грядкам.
— И где это ты научилась, паршивка? — удивлялась она. — Ведь книга совсем незнакомая, а читала почти как Андр.
— Потому что не училась, — ответила Тале. — Я не умею по-твоему, мне Андр показал, как он читает.
— Не разбирая по складам, — пояснил Андр. — Гляди только в книгу и валяй сразу, как говоришь.
— Без складов никто еще не выучился, зря не болтай!
— Меня никто не учил, я сам. Эм — вовсе не эм, а просто мм, эс — тоже не эс, а сс. Так и выговаривай их, вот и вся премудрость. Погодите, к Мартынову дню, пока я в Бривинях, Тале навострится читать лучше меня.
Осиене не успела ответить, разом все на свете забыла, — и Андра с его книжной премудростью и Тале. По двору Озолиней шла женщина с коромыслом на плечах — по клетчатому платку можно было узнать ее, издали он всегда казался иссиня-серым.
Осиене согнулась еще больше и отвернулась. Вот он, ее крест, ее горькая судьба. Недавно прибежала к ней хозяйка Озолиней и сказала напрямик: пусть забирают Анну, пока еще есть время, — держать ее с ребенком они не могут, им дома работница нужна, а не роженица, за которой придется неделями ухаживать.
Черной тучей навалилась на Осиене эта беда, пригнетала и душила ее; днем она ходила точно придавленная тяжелой ношей, ночью долго не могла заснуть; сердце было переполнено горем, как мочило — черной от вымокшего льна водой, горели выплаканные сухие глаза.
У хозяев Бривиней — свое горе, хотя Лизбете с ее каменным сердцем плакать не умела, а Ванаг из гордости терпел, стиснув зубы. Мартыню Упиту очень хотелось знать, чем все это кончится. По правде говоря, ему-то надо было знать, и так уж многие спрашивали, но он ничего толком не мог сказать. А когда попытался подъехать к Бривиню обиняками, хозяин сразу вспылил. Пусть не сует носа куда не следует, лучше бы позаботился о том, как высушить ячмень сразу после льна, пока рига не остыла. Пли и он собирается, вроде Либы с Анной, разносить по соседям сплетни?
Старший батрак почувствовал себя глубоко оскорбленным. «Разносить сплетни по соседям!» Разве кто-нибудь слышал от него лишнее слово? Просто для себя хотел узнать, чтобы другие не считали дураком, не думали, будто в Бривинях он чужой человек и хозяева не доверяют ему. Выходя, он сердито сплюнул, а на гумне накричал на батрачек: чего они мечутся без толку, словно овцы! Кончили мять лен, берите полога, стаскивайте кострику в хлев. Борова в загородке по уши в грязи стоят, и не подступишься к таким чудищам, когда под Мартынов день резать придется.
В воскресенье, нежданно-негаданно из Клидзини заявился Лея. Конечно, как всегда, с бутылкой ликера, все заметили, как оттопыривался на груди пиджак. Долго шептался он с хозяином за плотно притворенной дверью. Мартынь Упит опять сплюнул, на этот раз тут же, в комнате, и пошел во двор.
Весь вечер никто не показывался из хозяйской комнаты. А в понедельник Ванаг позвал Осиса, и они долго осматривали кухню и чулан, испольщик даже измерил футом стены. Старший батрак совсем приуныл и вышел — ему-то что за дело, батрачки тоже сделали вид, будто их это не касается. Осис сколотил для кухни большой дощатый шкаф, в него перенесли посуду и припасы из чулана. Окошко чулана расширили, вделали косяки и раму. Лейпка известил Менделя, чтобы принес стекло и вставил четыре звена. Стекольщика в Бривинях и без того давно ждали: близилась зима, Осиене хотела заделать выбитое окно, а хозяину требовалось новое стекло для деревянного фонаря — понадобится, когда батраки станут в долгие темные вечера трепать лен.
Затем явился печник Данцис со своим сынишкой. Пока мальчик перетаскивал из-под навеса кирпичи, лежавшие там уже второй год для новой печи в овине, и месил возле кухни глину, мастер шагал по чулану и насвистывал, чтобы в голову пришла правильная мысль, — в такие минуты никто не смел его тревожить. После обеда Бривинь и Лизбете сидели в своей комнате и прислушивались.
— Все еще свистит, — кивнул Ванаг хозяйке. — Не так-то легко добиться там тяги.
Потом Данцис приставил к стене лестницу, влез на чердак и немного повозился там, продолжая насвистывать. Однако к вечеру взялся за работу. В чулане сложил маленькую печку, провел дымоход к трубе. В пятницу утром работа была окончена, печник набрал сухих щепок и в первый раз затопил. Дал разгореться огню, выбежал во двор и стал смотреть на трубу, а все обитатели дома стояли рядом с ним, также задрав головы. Сначала показалось легкое робкое облачко, а потом задымило — внушительно, равномерно.