С Лиеной ведь не то что с остальными батрачками, при них держи ухо востро, чтобы не вырвалось лишнее слово — тогда засмеют, задразнят. Едва выехали на большак, он начал болтать. Как все неразговорчивые люди, привыкшие все вынашивать в себе, передумывать в одиночку, он болтал о всякой всячине — самому кажется важным, а другому безразлично.
Выезд получился не ахти какой торжественный — серый семенил мышиной рысью, большего из него нельзя было выжать, хотя кучер не жалел кнута и непрестанно дергал вожжи. Оно всегда так — по седоку и конь; если человек ходит в лаптях, на рысака его не посадят. Батрачке дал захудалую лошаденку, а хороших хозяин сам загнал, разъезжая летом в санях, — Машка, считай, пропала; хорошо, если вовремя Рутке продаст, — загнанную, всю в пене, выпустили на Спилву к ямам с водой. Хозяину родовой усадьбы ничего не стоит лишиться одной лошади, ведь в конюшне еще шесть стоят, ему бы только побахвалиться, а красивой животины не пожалел.
Лиена только изредка бормотала что-то в ответ, она совсем не умела сплетничать. И только диву давалась: кто бы подумал, что у этого смирного парня такой приметливый глаз и острый язык. Когда проезжали мимо Рийниеков, он позлорадствовал, что штабеля почерневших досок все еще лежат на месте. И с лавкой в этом году ничего не вышло, не дождалась Рийниекене конфет и блинов из белой муки. Вот у братьев Лупатов — уже и крыша готова, и над ней жестяная труба. А что же Карл — он на своих фунтиках с ягодами и на яблоках зарабатывает на станции больше, чем иной испольщик, которому приходится и лен мочить и ночи напролет коптиться вместе с женой в овине. Дверь у сапожника Грина заперта, но в окно видно, что он, не глядя на воскресенье, сидит да работает. Дорого берет, но усадьбовладельцам и их дочерям всем нужна обувь и платить есть чем. Ну, а для себя и в воскресенье подбить подметки не грех. Тут же рядом Звирбул из Гаранчей натаскал старых шпал, жердей, кирпичного лома, — он ни ржавого гвоздя, ни подковы не пропустит. Не беда, что ходит весь в заплатках и лыко от лаптей по земле волочится! Кто попал на казенную работу, больше не пойдет в рабы к хозяину.
«Рабы»… Откуда у него берутся такие мерзкие слова? Помолчал бы, когда сказать больше нечего. А спорить с ним не будешь, разве он по своей воле поехал на похороны? Так он трещал всю дорогу до самой Даугавы, а отсюда видна Клидзиня. Вон красуется двухэтажный белый дом Леи с полукруглыми окнами наверху, зеленой железной крышей и двумя трубами. Оба этажа еще пустуют, но в подвале Плявин, из айзлакстцев, уже открыл пивную, — Андру опять нашлось о чем посудачить. Такой же придурковатый, как все Викули, а деньга так и плывет к нему — и по Даугаве в лодках, и из подвала. Только первую щепоть сумей схватить, а там, глядишь, пригоршня наросла, а дальше целая охапка. Тогда, конечно, можно и похаживать по парому с кожаной сумкой через плечо, и поднимать на смех мужика, у которого вот-вот тележные колеса расползутся, и задевать девушек, гуляющих с парнями, и заказывать каменотесу Ванагу крест на могилу матери, и жертвовать Айзлакстской церкви десять рублей на новый покров для алтаря.
Когда поднимались на Салакскую гору, пришлось закрыть рот — осенние дожди размыли дорогу, всюду глубокие рытвины. На спуске к усадьбе Лиепае телега по самую ступицу вязла в глине, серый, тяжело дыша, тащил воз. На дворе усадьбы уже стояла лошадь Пумпура, Пакля-Берзинь, улыбаясь, выбежал навстречу.
— Вот хорошо, что вы тоже приехали, — обрадовался он. — Мать в клети уже начала побаиваться, как бы ее зарыть не позабыли. Ну, заходите, попьем кофейку и отправимся, а то Саулит на кладбище замерзнет, дожидаючись.
Пумпур, брат матери Лиены, был маленький, бородатый человек — молчаливый, неразговорчивый, но с ласковыми живыми глазами; его двенадцатилетний сынишка Альберт ходил хмурый, насупленный. Кофе бабушка Лиепа сварила довольно крепкий, только молока подлила маловато.
— Не хотелось просить у хозяев, — оправдывался Берзинь. — И так сердятся, что мать столько времени лежала, не хотела помирать. Утром сбегал к Спрукам, а они молоко в Клидзиню носят, — только полштофа и дали.
Зато сахару сколько хочешь. Должно быть, старик давно начал подкапливать, по кусочку завязывал в тряпицу, — некоторые куски почти белые, а иные до того захватаны, совсем грязные, — у Лиены отбило охоту браться и за чистые. Альберту все равно, лишь бы кусок побольше, — он выпил четыре чашки и попросил пятую, да отец не велел наливать.