Но сейчас же она забыла и Андра и собственные горести. Надо было самой о многом подумать, — дома, за хозяйственными хлопотами, постоянно на людях, это никак не удавалось. Но и тут не довелось. Против усадьбы Викули привязалась какая-то старуха из рабочего поселка при Стекольном заводе. «Подвези, голубушка, до станции». На ногах — деревянные башмаки, чулки в дырах, пестрая, в цветах, ситцевая юбка забрызгана грязью. Как все они там провоняли дымом от Стекольного завода! Молодые стеклодувы хорошо говорили по-латышски, вообще дивайцы только смеха ради подражали выговору немецких колонистов. Но у этой старухи можно было понять лишь отдельные словечки. Ни одной усадьбы, ни одного человека она здесь не знала, да и знать не хотела. У нее был Пауль — не то сын, не то зять, — о нем она кудахтала до самого переезда, иногда утирала слезы, порой грозила кому-то кулаком, кого-то проклинала.
За переездом дорога была забита: ехали легковые и ломовые клидзиньские извозчики и базарники; серая уже издали услужливо уступала дорогу каждой подводе, пользуясь случаем, чтобы плестись еще медленнее, — телега Лиены едва подвигалась. Всю ночь шел дождь, и Салакская гора так размокла, что все рытвины наполнились водой, а камни затянуло грязью. Серая равнодушно тащилась по этой хляби; телега, скрипя, переваливалась с боку на бок. Лиена, не выпуская из рук вожжей, перекатывалась вместе с подложенным мешком из стороны в сторону.
Лиепе был так нужен угол комнаты, что Лиепиене, завидев телегу, бросила у колодца ведра и побежала в дом объявить радостную весть. Старый Берзинь улыбался, как солнышко, когда дочь подъехала к дверям.
Кровать поставили поперек телеги, отец сел на нее, чтобы не ерзала и не задавала ножками за колеса. Лиена примостилась спереди, на сундучке, где сидеть было удобнее, чем на мешке, да и серую кнутом попотчевать сподручней. Не успели еще отъехать от двора, как две батрачки Лиеп уже промчались с ведрами воды и метлами, чтобы наконец вымести заплесневевший, провонявший угол.
Барином сидел Пакля-Берзинь на сеннике своей кровати, опершись спиной об узел, в котором были завязаны подушка, набитая сеном, одеяло, простыня, овчинная шуба и еще какое-то тряпье. Лиена слушала его болтовню и удивлялась: сегодня отец так разговорчив и такой веселый, словно выкупил дом в имении. Не понять этого старого дурня — годами ждал, когда умрет старуха, чтобы попасть наконец на иждивение волости. Теперь пришло это счастье!
Вот по этой дороге, с горы Миетана они ходят со своими мешочками в треть пуры на мельницу к Арделю, потом ждут, когда выпадет свободная минутка и он позволит им смолоть жалкие пригоршни зерна. На Арделя жаловаться нельзя, хороший господин, с бедняков не берет платы. Но зато приходилось выслушивать злую брань подмастерьев, особенно толстого Розенберга с сивыми усами: «Ковш только пачкают и жернова зря трут».
Уже совсем стемнело, когда они въехали во вторые, маленькие ворота волостного правления и остановились у дверей богадельни. Зловоние здесь стояло страшное: ночью, выходя на двор, никто из богадельцев не считал даже нужным спускаться со ступенек. По должности своей рассыльный Межак обязан был следить за порядком в богадельне, хотя всем фактически распоряжалась Витолиене. Услыхав, что подъехала подвода, Межак вышел показать угол Берзиню.
— Мою заместительницу не очень-то слушаются, — смеялся рассыльный. — Если меня нет, новичок может получить по ногам поленом. Ну, тащите в комнату вашу лодку, — ящик с приданым засунем под нее.
Только приоткрыли дверь, как в комнате поднялся шум.
— Двери закройте! Двери закройте! — кричали пять или шесть голосов, грубых и пискливых, гневно рычащих, жалобных и плаксивых. — Здесь не стодола, чтобы оставлять двери открытыми! — кричал кто-то и плюнул с такой силой, точно хотел пробить плевком каменную стену… Рев стоял такой же, как в переполненном собачьем ящике, когда в него впихивают вновь пойманную бродячую дворняжку.
Крики и брань висели в горячем, спертом воздухе, насыщенном тяжелым запахом. У Лиены перехватило дух и помутнело в глазах. Такое было чувство, словно приходится лезть в какую-то нору, полную злых существ, и нужно опасаться, как бы не укусили или не ужалили. Помещение было слабо освещено, мерцали какие-то смутные матово-красные пятна, от которых ложились причудливые длинные тени.