Рутка стоял спиной к толпе, всем своим видом выражая презрение знатокам лошадиных статей. У него деловой разговор только с Осисом, он приехал сюда не для того, чтобы слушать пустые проповеди. «Об этом рослом сивом копе говорить нечего, он Осису ни к чему. Молод — несомненно: кто видел когда-нибудь зубы у лошади, сразу скажет, что ему нет еще и десяти лет. А вот посеревшие передние ноги и глубокий след от чересседельника яснее ясного доказывают, что сивый четыре года пробегал почтовым рысаком в Кокнесе. А какой толк от загнанных почтовых коней, каждый может судить на примере того же Рийниека, у которого хотя и рессорная телега, но как запряжет такую клячу, отслужившую свой век у Бренфельда, то идет — на пол-трех, на пол-трех!..»
Язык у поганого Рутки такой же гибкий, как кнутовище, которое он, разговаривая, непрестанно сгибал в руках. Хитер и лукав лошадник: о Рийниеке упомянул, должно быть, только потому, что поблизости стоял Ванаг и слушал, благосклонно улыбаясь. Вот гнедой этот как раз для Осиса. Рутка специально подыскивал его, потому и запоздал сегодня. «Нет, конь родился не в Юнкурской волости, только вырос там, — хозяин купил его жеребенком на Неретской ярмарке. Кормил и поил, как собственного сына, — до конца жизни держал бы, если бы этой осенью не вздумал выкупить усадьбу и для первого взноса лучшую лошадь пришлось вывести из конюшни. У копя никаких изъянов: воз можно нагрузить с верхом, хоть по дороге, хоть по целине — всюду протащит. Двенадцатый год, шаг такой, что держись только. Рысь не особенно любит, но Осису ведь не свататься ехать».
Вышла рассерженная хозяйка и погнала знатоков-лошадников в комнату, к столу. Притащился этот Рутка прямо как назло, точно другого времени ему не было. Сипол из Лиелспуре — умница и большой лошадник — мимоходом потянул Осиса за рукав и шепнул:
— Лошадка возрастом так между тринадцатью и четырнадцатью, со всех сторон хороша, у тебя еще лет пять проработает. Только одно: с норовом.
Осиене, увлеченная заверениями Рутки, вздрогнула, как ужаленная.
— Боже мой, Ян! Норовистая лошадь — это ведь хуже, чем хромая или слепая.
Хотя Рутка в это время беседовал с хозяином Бривиней, но слышал все, что говорится за спиной.
— Если бы у твоей жены был такой норов, как у этой лошади, то она и сейчас была бы жива! — крикнул он вслед Сиполу, а Осису сказал внушительно: — Ты других не слушай, даже мне не во всем верь. Только своей голове и своим глазам доверяй. Испытай лошадь, а потом скажи мне коротко и ясно: да или нет.
Ванаг повел Рутку в комнату. Осис сам знал, что в такой толпе купить копя невозможно: одни хвалят, другие хулят, скоро еще начнут браниться, сам от этого ничуть не поумнеешь. Оба Андра посоветовать здесь ничего не могли. Но Мартынь Упит понятие имел, он тоже думал, что сперва надо испытать, а потом уже разговаривать.
Выпрягли чалого и вместо него поставили в оглобли гнедого Рутки. Ноги толстые, крепкие, с хорошими копытами, только поднимал он их как-то нехотя и, когда дотрагивались кнутовищем, сердито лягался. Глаза все время злые, и часто без всякой причины крестил хвостом. Но эти подозрительные выходки можно было объяснить тем, что коня со всех сторон ощупывали и тыкали, этого даже самая смирная кляча не вынесет. Хомут чалого маловат, густая челка нависала на самые глаза, — гнедой выглядывал как из-за кустов.
Трогался конь не так, как чалый — помаленьку, постепенно налегая, а, отступив назад, взял с места рывком.
— Будет ломать клещи у хомутов и рвать гужи, — покачал головой Мартынь Упит.
А тянул хорошо, — воз чалого для него игрушка. Два раза проехали до риги и обратно, потом наложили на воз еще почти столько же, спустились на Спилву и повернули в гору. Гнедой вез добросовестно, на самом крутом подъеме распластался, но не остановился. Когда вывалили камни и поехали порожняком, сразу стало видно, что рысь не по нем, пускаться наперегонки с дивайцами нечего и думать. Но ведь и сам Рутка не выдавал конягу за рысака. Сейчас такая медлительность тем более понятна: Рутка примчался, привязав гнедого к оглобле, а все знали, какую скорость любил лошадник, — шагом не въезжал даже на Ардельскую гору; да и после двух таких возов даже жеребец Леяссмелтена вряд ли побежал бы. Все же главную причину Мартынь Упит нашел в самом Осисе.