Мартынь Упит сидел как на угольях. Беспокойство и стыд хозяйки он переживал вдвойне; болтая разный вздор, старался перекричать этого пьяного оболтуса.
О хорошей работе этих дней говорили достаточно, — он обратился к событиям, которые давно занимали всю волость, во всяком случае до выборов волостного старшины нельзя было их забывать.
Это было: «знаменитая» поездка Ванага в церковь в праздник жатвы и его «тюремный день», когда он так исполосовал лошадь Лиелспуре, что она стала похожей на покрывало прасола Вулпа, Бите-Известка лежал поперек большака, а Саулини бросили его в каталажку — пусть сидит.
Либа Лейкарт усадила Сипола на свою кровать, и все время они перешептывались. Что там скрывать, — их отношения давно всем известны. К ним подсела и Анна Смалкайс, ведь ей нужно знать, как они думают устроиться. Лаура сидела между Иоргисом из Леяссмелтенов и Клявинем, совсем другая, чем на похоронах старого Бривиня. Иоргис медленно жевал кусок пирога и, довольный, улыбался, может быть потому, что самому не надо было говорить, за него старался Клявинь. Парень в годах, не то чтобы красив, по из тех, в ком женщины чуют что-то волнующее, понятное только их женскому сердцу, и льнут к ним как мухи. Должно быть, ничего остроумного не говорил, но Лаура смеялась, словно ее щекотали. Бривиньская дворня, почти никогда не слыхавшая ее смеха, с удивлением таращила на нее глаза. Браман даже голову поднял. Лаура смеялась грубым мужским смехом, верхняя губа некрасиво приподнималась, обнажая по самые десны большие желтые зубы.
В конце обеда произошло то, чего все время боялась Лизбете. Ешка был настолько пьян, что не помнил себя. Бормотал, размахивал руками, опрокидывал посуду. Когда Лиена вскочила и, склонившись над столом, подхватила стакан, чтобы не разлился на скатерть, он уставился на ее грудь и погладил широкой, немытой, поросшей шерстью медвежьей лапой. Лиену будто обожгло, она небольшим, но крепким, словно камень, кулаком ударила его по распухшему лицу. Ешка только вращал глазами, не понимая, что случилось. Всплеснув руками, Лизбете громко застонала. Лиена выбежала вон и, хотя большинство гостей уже разъехалось, она не осмелилась вернуться в комнату, пока не уедут последние. От горячего стыда и гнева пылали щеки, сердце колотилось словно молот: что теперь скажут хозяин и хозяйка? Но вины за собой она не чувствовала, только силой удержалась, чтобы не вбежать обратно и не плюнуть в эту толстую морду, до того Ешка был противен. Когда она наконец вернулась в опустевшую комнату, Ванаг убирал со стола бутылки, в которых еще оставалась водка. Уже не морщина залегла у него на лбу, а резкая борозда, затененная в глубине. Лиена остановилась посреди комнаты, ноги словно прилипли к глиняному полу, — впервые увидела она столько белых нитей в редких волосах хозяина. От уголков рта, вниз по бороде, тоже опускались две белые пряди. Эти двадцать четыре часа в волостном правлении все же не прошли так легко и просто, хотя он и не подавал виду. Сейчас он сердит и, должно быть, накричит на нее, но Лиепе стало жаль его, хотелось подойти и поцеловать широкую руку, которая, кажется, немного дрожала, щупая бутылки.
Ванаг обернулся, молча посмотрел и кивнул головой. «Правильно, так и следовало», — как бы сказал он ей. В ее глазах был гнев — но не против него — и затаенное глубокое страдание.
Лизбете сидела на кровати, сжав руками колени, глаза у нее тоже были полны скорби. Только через долгое время пришла в себя от страшной, тяжелой мысли, глубоко и продолжительно вздохнула.
— Ну и вырастили же мы сына — всем людям на посмешище!
— Скотину вырастили! — процедил Ванаг сквозь зубы.
Бутылка, которую он ставил в шкафчик, резко звякнула, будто он слишком сильно сжал ее в своей руке.
Осиса беспокоила его новая лошадь. Дети успели окрестить гнедого Лешим, — слишком уж угрожающе поглядывал он сквозь лохмы свесившейся на глаза холки, — пусть никто и не вздумает подойти.