Осис потихоньку пробрался в хлев посмотреть, как ведет себя конь, — ведь вчера, на людях, ничего нельзя было понять. У каждой лошади, как у человека, свой нрав. В том, что гнедой вначале казался чужим и не таким ласковым, как чалый, не было ничего удивительного, — к новому коню надо привыкнуть.
Леший жевал с громким хрупаньем, большими пучками исчезало во рту болотное сено, — за едой он так напоминал Брамана, что Осис даже улыбнулся. Если хорошо ест — хорошо будет работать, а это дороже всего. Гнедой сердито покосился и перекрестил хвостом: ты, мол, ко мне не подступайся, когда ем!
Вот было бы дело, если бы даже хозяин не смел подойти с кормом! Осис сильно хлопнул его ладонью по крепкой ляжке, чтобы подвинулся в сторону. Раскинулся, как туча, словно ему весь хлев принадлежит! Чалый всегда чуял хозяина, давал дорогу и тянулся навстречу, чтобы почесал под гривой. Этот, очевидно, не привык к ласке, сердито хватал из кормушки сено, будто не кормить, а отгонять его от корма пришел хозяин. Дикарь какой! Осис взглянул, есть ли в колоде вода, и хотел уйти. Коварный гнедой — тяжелый и широкий, как воз, нарочно расставил ноги, точно не понимая, что хозяину нужно дать дорогу, — пытался прижать его к стенке своим толстым задом.
«Обормот этакий! Чего ждать хорошего, если ему под ноги подвернется курица, привыкшая к чалому, или в колоду сунет голову теленок, чтобы полакомиться овсом».
Осис схватил хворостину и хлестнул несколько раз, чтобы понимал порядок. Но на Лешего это не очень подействовало, только мрачно прижал уши и фыркнул, — видимо, урок не произвел должного впечатления.
Уныло поплелся Осис домой, не покидало дурное предчувствие, что за трудовые двадцать семь рублей куплено собственное несчастье.
Прибежала Прейманиете, размахивая руками и качая головой. Осмотревшись кругом, зашептала что-то Осиене. Осис прислушался, но от него и не скрывали, — шепот был достаточно громкий.
— Смотрю я, — говорила Прейманиете, — смотрю — да ведь это Анна Осис! С непокрытой головой, только накинула клетчатый платок на плечи, углы волочатся по земле, а в руках веревка. У нашей плотины дело было. Постоит на одной стороне, перейдет дорогу и снова стоит. Посредине глубина десять футов, но река уже покрылась льдом, сегодня утром хозяйский мальчишка катался. У меня сразу мелькнула нехорошая мысль: человек в полном разуме не стоял бы так и не смотрел бы на чистый лед. Только я собралась спуститься вниз, она бросилась бежать. Лугом, мимо вашего молодняка, мимо дуба — не домой, а куда-то вниз, к Спилве. — Задохнувшись от быстрой речи, Прейманиете перевела дыхание. — Не оставляйте так, последите за нею, возьмите ее из Озолиней.
Осиене слушала, склонив голову, стиснув зубы. Потом вздрогнула всем телом, будто ее окатили ледяной струей, и крикнула сиплым, перехваченным голосом:
Не можем мы собирать по кустам всех шлюх и тащить домой! Пусть утопится, пусть повесится, пока еще не появился на свет приблудный ребенок, на позор и посмешище!
Она вбежала в сени и так хлопнула дверью, что весь дом зашатался. Прейманиете только развела руками.
— Ну разве может так разумный человек говорить! Дите остается дитем, как бы низко ни пало, ведь родное существо! Ян, ты не допусти этого — если что случится, вина падет и на твою голову.
Осис тяжело зашагал к дверям. Разве мог он допустить или не допустить? Это несчастье выше всех земных и небесных сил. Может быть… Может быть, было бы лучше, если бы на реке не было льда и Прейманиете не спугнула бы ее… Его пробрала дрожь, он потряс головой, отгоняя страшное видение.
В комнате шумела Осиене. Загнанные в угол малыши сидели на корточках, как мышки. Янка в люльке тихо пищал. Не обращая на него внимания, Осиене сразу налетела на мужа:
— И это называется отец! Только одно название, что отец. Другой еще летом взял бы палку и отколотил, пока не случилось несчастье. Да что там про старшую говорить, разве он когда-нибудь дотрагивался до этих маленьких бесенят?
На ней одной лежит вся тяжесть. Новую связку розг и ту в загоне не срежет, а сколько времени можно обходиться со старой! — за перекладиной высыхает, и остаются только одни охвостья. Вот и сейчас — чего стоит словно оглашенный, хотя бы рот открыл! Языка, что ли, нет, как у людей, чтобы сказать хоть слово? Взял бы топор да вырубил прорубь, — пусть прыгает, пусть утопится, пока позор не разнесся по всей волости.
Чего только не накричала она в гневе! При других обстоятельствах Осис только пожал бы плечами. Во-первых, он совсем не стоит, а сидит на краю кровати; во-вторых, как он может открыть рот, если сосет погасшую трубку. Но разве он не знает своей жены! Не только на Анну она сейчас кричала — всю горечь жизни, всю человеческую обиду хотела выкричать; если уж прорвалось — удержать невозможно. Его посылает прорубь рубить, а сама первая спасать побежала бы. Конечно, сердится и потому, что Осис молчит. Но если сказать хоть слово — все равно не поможет, только крику прибавится. Странный характер у этой бабы, непонятный. И все же Осис понимал ее отлично. Вот и сейчас — замолчала и, упав на табуретку, сидела и ждала. Осис знал, чего ждала. Но куда идти? Где искать? Прямо с ума сойти можно!